Храпешко
Шрифт:
— Что это?
— Это пойманный солнечный свет, — сказал Храпешко. — Там, где я был, такое называют высшим художественным достижением. — Так он сказал им обоим, глядя то на Гулабию, то на Бридана.
После того, как прошло первое удивление, и пока ребенок трогал гладкое стекло своими ручонками, Гулабия спросила, привез ли он деньги и на что они будут дальше жить.
51
На следующий день Храпешко
Они пришли, и лбы у них сразу вспотели.
Они принесли кельмы и отвесы, начали пилить доски, ставить леса. Гулабия с товарками занялась едой. Храпешко менял очки каждый день, бегал туда-сюда, как будто укушенный оводом.
Между тем слух о его возвращении распространился очень быстро.
Зеваки собрались со всех концов мира.
А мир в то время был совсем небольшим.
Зеваки пришли из соседних районов и тем самым еще больше сузили мир. Были и из Верхнего края, из Нижнего, из Тарково, из Милчино, из Стефаново. В общем, отовсюду. Собралась большая толпа народа, все сидят и глядят.
Вскоре перед очами этих наблюдателей выросла огромная печь, похожая на ту, в какой пекут хлеб.
— К чему нам еще одна печь, когда у нас есть две таких в Пайко и в Дебаре?
Храпешко не отвечал ничего, но приказал запалить в печи большой огонь, гораздо сильнее, чем для выпечки хлеба, в два, в три раза, да что там, в четыре раза сильнее, и бросать внутрь камни, чтобы они раскалились, и еще обугленные деревья из соседнего леса. Огонь горел весь день.
И вот ближе к вечеру Храпешко принес чемоданы.
— А что в них? — спрашивали дети.
Три огромных деревянных ящика, которые Храпешко привез с собой, были наполнены песком. Мелким песком. Не таким, какой берут на Вардаре для кладки. Намного мельче, тоньше, похожим на пыль, таким, что если моргнуть над ним глазом, то ветерка от ресниц хватит, чтобы его сдуло. Этот песок он насыпал в большое ведро, а потом добавил еще чего-то из других чемоданов. Некоторые из этих добавок были серыми, а некоторые из них были белыми.
Потом взял несколько железных трубок и умело составил из них одну. Взобрался на высокий стул и закричал музыкантам:
— Играйте, но совсем тихо, как колыбельную, как детскую песню.
Сунул железную трубу в ведро и вынул оттуда маленький расплавленный шарик, который болтался на конце металлической трубы, сияя, как огонь керосиновой лампы.
Взял трубу, приложил ко рту и начал дуть.
— Ооооо! Оооооо! — удивлялись зеваки. — Надо признать, что такого мы раньше не видели.
— Шутки, дети! Шутки! — крикнул один старик, которому было сто пять лет, когда Храпешко уехал из Скопье, и который все еще был жив.
Дети собрались отовсюду, чтобы поглядеть на шутки.
Храпешко
Сначала он сделал несколько вдохов. Один он назвал озерным, другой горным, третий назвал земляным, четвертый речным, пятый назвал луговым, шестой лесным, седьмой винным, восьмой небесным… и так далее, всего пятнадцать вдохов.
И начал дуть. И дул, и дул, пока перед глазами зевак не стало появляться огромное раскаленное яйцо с локоть высотой. Тогда Храпешко умело снял яйцо и поместил его в металлическую форму, которую он перед этим вытащил из чемодана и быстро-быстро забросал его золой.
— А теперь?
— А теперь подождем.
Ждали день. Ждали два.
На третий день Храпешко открыл форму и вынул оттуда какой-то предмет, с которого начал потихоньку счищать золу.
Было двенадцать часов ночи. Полночь. Луна была яркой и круглой, как каравай.
То, что все потом увидели, было самым красивым, что они видели когда-либо, и в то же время самым странным.
Это был лик Богородицы Девы Марии.
Да не простой лик, главное, он светился. Сиял, как керосиновая лампа. Но без всякого керосина.
Те немногие из людей постарше, кто верил в чудеса, опустились на колени и стали молиться. Другие, помоложе, отошли в сторону, а дети позакрывали глаза руками, чтобы не ослепнуть от света.
— Здесь, в этой Марии собран свет всех дней года. Триста шестьдесят пять дней света в этой Марии. И любой, кто прикоснется к ней, почувствует ее свет.
— Я не боюсь, — сказал один любопытствующий. Встал и потрогал.
И ушел в себя. Навсегда. Говорят, что он больше никогда не проронил ни слова.
Некоторые убежали как можно быстрее, потому что поняли, было у них такое чувство, что дело тут нечисто, и что это какая-то магия. Что же еще? Большинство людей сначала просто удивились, но после первых минут воодушевления и они начали опасаться. Невероятно, с какой скоростью воодушевление превратилось в страх. Какой-то страх перед неизвестным и, возможно, перед непонятными силами, овладевшими разумом Храпешко. Поэтому все присутствующие вместе с детьми отступили на несколько шагов назад.
— А почему бы тебе не начать вновь заниматься садоводством и виноградарством? В этом ты действительно хорошо разбирался.
Храпешко ничего не ответил, только молча склонил голову, и в то время как все, усталые, стали расходиться по домам, чтобы заняться своими собственными делами, он закрыл лицо руками и неравномерно задышал. Маленькая рука стала гладить его по голове. Рука его сына.
И это был самый прекрасный момент в его жизни.
52