Храпешко
Шрифт:
Он долго не приходил в себя.
Когда он очнулся, глаза у него опухли от слез, и он рассказал историю города Мандалине, которая все это время, в панике и голая, пыталась холодной водой привести его в чувство.
— Ах, какая печальная история.
— А… ты… как ты? — едва проговорил Храпешко, все еще не оправившийся от горя, которое он пережил.
— Да… Знаешь, я чувствую себя прекрасно. Что-то необычно щекочет у меня в животе, какое-то странное ощущение. Не знаю, как точно тебе описать, что произошло, потому что, на самом деле, все это время я лежала
Так Мандалина исцелилась.
На следующий день Храпешко, пока никто не видел, пошел и отыскал черный стеклянный шар с болезнями Мандалины и спрятал его в тайном месте в подвале дома, чтобы никто не нашел. Он не должен был разбиться.
Вскоре, к большому удивлению тех, кто ищет большого удивления, живот Мандалины снова начал расти. На этот раз она была беременна. Все предположили, что причиной был Храпешко в ту ночь, когда лечил ее от болезни, про что узнали все…
— Лучше быть беременной, чем мертвой, — сказали доброжелатели.
Мандалина вообще не думала об этом. Если бы кто-нибудь посмотрел на нее повнимательнее, то, возможно, под ее, казалось бы, холодным, серьезным и расчетливым выражением лица он заметил бы черту, которая, если бы она вышла на ее лице на передний план, придала бы ему выражение хитрости.
Чтобы придать делу еще более интересный оборот, скажем, что Храпешко и сам удивлялся, как все это вышло, но сильно себе голову размышлениями не забивал. Фактом же остается то, что после ее излечения от этого опасного внутреннего заболевания дела становились еще более удивительными. Кроме того, в шутку или нет, но все начали называть его «доктор».
Под давлением домочадцев они тайно обвенчались, хотя Храпешко не хотел, а для Мандалины сам обряд значил не так уж много. У нее якобы было много дел в лавке и не было времени. Для обоих все это было несколько странно. Да даже для Гузы из Рагузы.
Но жизнь пошла своим чередом.
Они начали зарабатывать, и в лавке день ото дня становилось все больше богатых покупателей. Наняли двух продавцов, а Храпешко все больше терял силы на работе. Глаза у него все чаще заволакивало туманом, и он все хуже видел. Кроме того, его все больше мучили мысли о разрушенном городе.
Так все шло, пока не случилось то, что должно было случиться.
47
— Я уезжаю к себе! — сказал однажды Храпешко.
В ушах Мандалины эта фраза звучала как далекий шум морских волн, бьющихся о скалу. Слушая эти слова Храпешко, которые он постоянно повторял, Мандалина маленькой кисточкой раскрашивала золотой краской нескольких стеклянных бенгальских тигров.
— Говорю тебе, я уезжаю домой, — сказал Храпешко, лицо которого было уже довольно сильно покрыто морщинами от забот, которые влекли его домой.
Мандалина выпрямилась, вытерла руки о пестрый передник, распустила волосы, которые до этого были собраны в хвост, села на соседний стул и поглядела Храпешко в глаза. В руках она держала кисточку, на которой постепенно высыхала золотая краска.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас. Если я не уеду, то помру.
Тут начался небольшой спор, который понемногу становился все труднее и труднее, во время которого Мандалина настаивала на том, что Храпешко никогда ничего не говорил об этом доме, никогда не высказывал
Между тем и у Храпешко, и у Мандалины глаза наполнились слезами. Отто, который пришел, чтобы посмотреть, как идут дела, увидел все это и хотел помочь разрешить ситуацию, спросив, что случилось. Но в этот момент кисть из рук Мандалины упала на кучу бутылок с красками, а она по инерции, желая поймать кисточку, их толкнула. Они упали и разбились на тысячи осколков. Она наклонилась, и Храпешко тоже… Они то и дело касались рук друг друга, собирая осколки, но ничего не сказали.
Только Отто сказал, узнав, в чем дело, что он с первого дня, когда увидел Храпешко, ожидал чего-то подобного и что тут нечего запрещать, а надо принудительно лечить. Тут Храпешко поднялся на ноги и сказал снова.
— Я еду домой.
— Поезжай!
48
Когда Храпешко приехал домой, на нем были темно-синие очки.
Его жена.
Она ждала его, как ждут наши женщины — пожизненно, хотя за все эти годы после одного краткого известия, переданного ей устно, что он утонул в Адриатическом море, у нее поседели волосы.
Ее звали Гулабия.
А как по-другому ее могли звать, и какое имя на самом деле могло стоять рядом с именем Храпешко?
Когда она увидела его, она сняла платок, расплела волосы и заплакала. Храпешко вошел в дом, внес несколько больших деревянных чемоданов, снял свои очки и принялся утешать ее. Взял на руки шестилетнего ребенка.
Бридана, который его не помнил.
За весь День они не обмолвились ни словом — ни он, ни Гулабия, ни ребенок, пораженный этим странным событием.
Только ближе к вечеру, когда в маленьком домике на окраине Скопье начали собираться соседи, они оба, Гулабия и Храпешко, заплакали.
И проплакали всю ночь, пока слезы у них совсем не кончились.
49
Вот что Храпешко рассказал всем о том, что он увидел на белом свете.
Он видел бесчисленные царства, отгороженные друг от друга горами, такими высокими, что орлу не перелететь, а вершины их круглый год покрыты снегом. С гор стекают реки, такие холодные, что если напиться из них воды, то зубы выпадают от холода.
— Я видел лес с такими высокими деревьями, что их вершины доходят до неба, и никому никогда не удавалось долезть до верха, чтобы посмотреть, что там есть. Видел красивые и высокие церкви в городах и селах, достигающие до неба…