Хроникёр
Шрифт:
Курулин сел, а Слава Грошев, в недоумении постояв, пошел и сел рядом с сыном на лавку.
Веревкин, оскорбленно улыбаясь, вызывающе прямо смотрел на Курулина.
— Повторите, пожалуйста, свой вопрос моему заместителю по флоту, — вежливо сказал ему Курулин.
— Повторяю вопрос! — с наслаждением встрепенулся Веревкин и даже отодвинулся от отца, как бы желая охватить разом всю его нацеленную на поиски рубля, мелко-суетную, плебейскую суть. — Флот как будем ремонтировать, а? — крикнул он, будто глухому.
— Так эта... — сказал Грошев. — Всерьез, что ли? — Он испытующе вперился
— Ему-то ты чего объясняешь? — лениво усмехнулся Курулин. — Ты давай-ка попробуй — нам!
— Так ведь что объяснять? Завод нужен. В полное мое распоряжение. А Николай Вячеславович, опасаюсь, будет мешать. Какой тебе интерес землю зубами рыть, повернувшись всем своим хлипким телом, тщательно стал разъяснять он сыну, — если ты так обмишурился, верно? Нет тебе интереса показывать, какой ты оказался дурак.
— У-уй! — подняв ладони, сказал Веревкин.
— Тут просто перескочить надо в другое место. Вот, мол, перебросили по производственной необходимости, а так бы, конечно, я и сам с этим судоремонтом справился, — солидно продолжал Слава. —Теперь так. Вот мы строим «Мираж», а ты ходишь, ухмыляешься, верно? Я же вижу. Дескать, вот лапти: «Мираж» строят не так! Значит, знаешь как, раз ухмыляешься! А ведь знает! — повернулся он к Курулину. — Год работал в Сормове на экспериментальной верфи. За что тебя главным чуть не с детского сада? — спросил он Веревкина. — Думаю, как раз за это. Проявил себя. Можешь! Так чем ухмыляться, возьмись за «Мираж» и докончь как надо. Начерно-то он сляпан, а ты придай ему окончательный блеск. Мы лапти — это верно, а ты нас научи. Почему брезгуешь? Как я говорю, Василий Павлович?
— Ты ничего говоришь, — усмехнулся Курулин.
Еще через пять минут Николай Вячеславович Грошев в связи с назначением на должность главного строителя «Миража» «в силу производственной необходимости, временно» с должности главного инженера был снят.
Слава Грошев с мелочно-озабоченным лицом как-то по-заячьи шмыгнул носом, а Веревкин сидел с защищенным яростной улыбкой лицом.
— Вот вам, Николай Вячеславович, и возможность открыть актив!.. — сказал Курулин. — До сдачи «Миража» месяц, а мне бы хотелось сдать его через две недели...
Слава сходил к столу, озабоченно вытряхнул из директорской пачки сигарету, закурил, постоял, уже мало обращая на нас внимания, по-хозяйски оглядывая заполненный белыми судами рейд. Вспомнил о сыне, подошел к нему, по спине похлопал, сказал торопливо:
— Невелико суденышко. Но ты, Коля, главное, не робей!
Мы шли с Курулиным через пустырь. Пахло яблоками и мазутом. Было тепло, солнечно, но время от времени с Волги наваливало пронизывающую зябкую свежесть, и тогда мерзли лицо и руки.
— Ты сам-то не чувствуешь разве, что все на грани?.. Даже за гранью!
Курулин взглянул на меня, прошел несколько шагов
— А что такое?
Я остановился.
— Ты творишь-то что, милый?! — Я, как экспансивный Слава Грошев, всплеснул руками. — Да ты очнись!.. Или ты ставишь на себе эксперимент? Так я тебе сразу скажу, что он плохо кончится!
Курулин смотрел на меня в упор узкими, словно налитыми смолою глазами.
— Что тебя, собственно, так взволновало?
— Ты что же, уже не чувствуешь, что происходит? Одно твое заблуждение тянет за собою другое. Ты влез в авантюру с «Миражом», начал строить его без материально-технического обеспечения, загрузил чужими заказами завод, не подготовился к ремонту флота, взвалил эту свою вину на главного инженера и последнее, уж самое вопиющее: извлекаешь из котлована тобою же изгнанного с постов, потерявшего даже в собственных глазах к себе уважение Славу Грошева, которого до сих пор весь затон зовет Славка, и ставишь его, почти малограмотного, с соломой в волосах, над заводом, над флотом и над инженерно-техническим персоналом... Зачем, милый?! Для всеобщего смеху?
— Ты думаешь, он не справится?
Мне стало вдруг мучительно стыдно.
— Неужели ты не понимаешь, что его просто-напросто не утвердят? — взорвался я, раздраженный тем, что мне вдруг почему-то за себя стыдно.
— Уже утвердили.
Мы постояли друг против друга и молча пошли дальше.
— Это ты за него брал всю ответственность на себя? — спросил я, вспомнив только что имевший место разговор с Москвой.
— За него, — добродушно сказал Курулин.
Мы снова пошли молча.
— Ты же взрослый человек! — разозлился я окончательно. — Неужели мне нужно тебе объяснять?!
Курулин остановился.
— А что ты можешь мне объяснить?.. Что строительство нужного нашему народу и нашей стране судна — авантюра? Что превращение мертвого поселка в живой и красивый городок — авантюра? — Курулин встопорщил усы и посмотрел на меня неподвижным взглядом. — А ты плох! Тебя жизнь, мой милый, скрутила в бараний рог. Кто тебя так напугал? «Не поймут»... Ты что же, на каждом шагу оглядываешься — правильно ли тебя поймут? Если так, то иди в кабак, — все равно ничего не сделаешь!
Я вдруг почувствовал себя посторонним, который свалился, как снег на голову, навязывает себя затону. И меня стала затоплять тоска. Знакомая мне тоска, когда все в твоих глазах становится слякотным и гриппозным, когда только усилием перетаскиваешь себя из одного дня в другой, утратив спасительную убежденность, что все это надо: стирать носки, платки, есть, зарабатывать деньги, чтобы опять же есть, покупать носки, платки и затем их стирать... Эта тоска наваливалась, когда пропадало ощущение нужности твоей работы, а следовательно, и жизни, необходимости всего этого мучительства хоть для кого-то, хоть для кого-нибудь одного. Подумав об этом, я вдруг разом, всполохом, открыл, почему на Руси пьют. Но тоска тут же потащила меня дальше, в свои серые паутинные дебри, смакуя крепнущее во мне ощущение чужака на этой поросшей бурьяном земле. Ощущением необязательности моего пребывания на этой пахнущей осенью тверди — вот чем объяснялась моя тоска.