Художник
Шрифт:
Он торопливо спустился по шаткой лестнице, не оглядываясь, словно хотел как можно быстрее оставить позади мрачный дом с покосившимися стенами, и людьми, живущими и умирающими в нем. Возвращаясь, он безошибочно находил дорогу в зловонных хитросплетениях кривых улочек. Редкие встречные прохожие несмотря на сгустившиеся сумерки, издалека узнавали его и старались побыстрее разминуться с ним.
Фургон стоял
Художник не глядя закинул в него мольберт со скрученной в рулон картиной и взобрался в козлы. Почуяв хозяина, мерин негромко всхрапнул и двинулся с места. Огласив округу визгливым скрипом, фургон медленно покатил по ночным улочкам. Ежась от невесть откуда взявшейся сырости, Художник восседал в козлах.
Всю дорогу до окраины мерин нетерпеливо всхрапывал и косил по сторонам своим единственным глазом, словно в ожидании чего-то. То и дело, когда фургон наезжал колесом на какой-нибудь камень, в нем что-то тяжело смещалось и иногда с тяжелым стуком падало, тогда Художник лез внутрь и с кряхтением поправлял кладь.
В фургоне хранилось все скопленное за годы его странствий, а странствовал он долго. Так долго, что он и сам затруднился бы сказать, когда впервые этот фургон выехал на дорогу, чтобы начать свой длинный путь. Здесь были собраны все его полотна, Художник никогда и никому не продавал их, разве что копии. Творения Художника были не для продажи.
Дряхлому мерину с глумливой кличкой надо было все-таки отдать должное: он тащил на себе груз, который не смог бы сдвинуть с места и десяток любых других лошадей, но груз этот был особого рода.
В основном здесь были портреты. Портреты умирающих от голода, жажды, от чумы, лихорадки, оспы, сотен других, в том числе и неизвестных науке болезней, портреты увечных и смертельно раненых - такова была специализация Художника. Были здесь и более изощренные полотна, составляющие гордость коллекции, как, например, панорама другого, весьма похожего на этот провинциального городка во время эпидемии чумы, когда Художник неделю подряд не отходил от мольберта, обходясь без пищи и воды, неприступный для болезни, холодный, глухой, полностью погруженный в работу. Или групповой портрет тифозного барака для военнопленных, куда его провел один знакомый
Впрочем, этот офицер был лишь одним из многих и многих, для кого знакомство с Художником закончилось плохо. Ни у кого из рисуемых Художником не оставалось ни малейшего шанса на выздоровление и возвращение к жизни, и поэтому права была девушка, пытавшаяся сегодня прогнать его от себя. Потому и звали Художника лишь в тех случаях, когда надежды на благополучный исход и так уже не было, потому и звали его тайно от соседей, потому и посылали вслед проклятия, несмотря щедрую плату, которая зачастую помогала выжить остальным членам семьи.
Все это Художнику было известно. Знал он так же верно и досконально, как знал свое ремесло, что с клиентами у него никогда не будет перебоев, и что его услуги и дальше будут пользоваться спросом. И еще. Он никогда не спешил. Он всегда успевал вовремя...
Незаметно выполз туман, и на выезде из города колеса фургона и ноги коня были уже скрыты им. Медленно, и уже почти не скрипя, как будто туман скрадывал звуки, фургон, словно наваждение, проплыл мимо последних домов.
Впереди, за городом, туман был еще гуще, дорога словно упиралась в белую непроницаемую стену и пропадала в ней.
Ежась от сырости, Художник достал из кармана пальто зажигалку и все ту же самокрутку, и принялся ее раскуривать. Та долго не хотела разгораться, и как раз в тот момент, когда она все-таки зажглась, повторился тот же фокус, что и в полдень, когда фургон вехал в город, но уже в обратном порядке: мерин окунулся в плотную пелену и исчез в ней, а через мгновение в тумане точно также растворился и сам фургон вместе с возницей.
Некоторое время было еще слышно тяжелое поскрипывание колес, но и оно скоро затихло.
Январь,
1999.