Хулиганка и бунтарь
Шрифт:
Постепенно дом наполнялся гостями, среди которых превалировали друзья Аси — Настя не умела дружить с людьми, ибо мало кто разделял её увлечение огнестрельным оружием.
В один из рейдов на кухню Настя не обнаружила Андрея на месте. Она обернулась к окну — сквозь шторы проглядывала долговязая фигура Хордина, смотревшего в окно.
— Чего филоним?
— Там раковина забилась.
— Так подшамань!
—
— Потом ты будешь пьяным.
— Хоккей, щас посмотрю…
Ещё час Андрей провёл под раковиной с ёршиком, слушая доносившиеся из комнаты тосты, гулкий перезвон бокалов и позвякивание вилок — последний звук особенно сводил его с ума.
Прочистив трубу, Хордин домыл оставшуюся посуду и задумался. Врываться посреди шумного праздника вот так внезапно было для его интеллигентного воспитания недопустимо. А на кухню, как назло, никто не заглядывал — обе сестры о нём будто забыли.
Хордин позвонил Насте. Без ответа. Набрал номер Аси — аналогично. Мелодия звонка просто утопала в весёлом многоголосье.
Тогда Андрей пошёл на крайнюю меру — он осторожно выбрался из кухни, надел куртку, обулся и вышел из квартиры. Первым его вполне естественным желанием было бежать, всё равно настроение было уже совсем непраздничным.
«Ну ладно Ася, но ты-то, ты!..»
Хордин ощущал себя брошенным, лишним и ненужным. В голову закрадывались пессимистичные мысли, а в сердце — деструктивные чувства.
«Если б я был не я, если бы я был другим, такого бы не случилось, всё было бы не так. Значит, я сам виноват. Я позволил, дал слабину… А так нельзя, нельзя! Всё, хватит!»
В этот миг Андрей решил проучить Настю и твёрдо нажал на кнопку звонка. Секунд через двадцать дверь отворилась.
— Странно, тут не заперто… Хордин?!
Он пытался найти в её удивлённых глазах хоть каплю раскаяния, но не нашёл. Настя всё поняла, однако ей не было стыдно, ничуть.
— Здравствуй, Настюш.
— Заходи.
Хордин молча разделся, и они прошли в комнату. Все взгляды устремились на него — он почти физически чувствовал, как пристрастно ощупывают его глазами.
— Это Андрей, мой молодой человек, — представила Настя.
— Опаздываешь! — закричали гости. — На день рождения любимой девушки — и так опоздать! На два часа! Штрафной тебе! Штрафно-ой!
Хордину немедленно налили водки и потребовали тост. Андрей не любил тосты — он вообще не любил говорить в больших компаниях и быть в центре всеобщего жадно-насмешливого внимания.
Стараясь не смотреть на незнакомых, но уже таких ненавистных ему людей, Андрей взял рюмку, кашлянул и заговорил:
—
— Горько! — взорвался один шутник, и все подхватили:
— Го-орько!
— С такими тостами только на поминках выступать, — пробормотала Настя тихо, но достаточно, чтобы Андрей её услышал.
Хордин опустился на стул и с тоской посмотрел на пустую, дожидавшуюся его тарелку. Сидевшая рядом Ася уткнулась ему в ухо и пылко зашептала:
— Андрюшенька, прости…
— Да ладно, всё хоккей.
Пропавший аппетит к нему так и не вернулся.
К одиннадцати все разошлись. Ася относила грязные тарелки на кухню, а Настя их мыла — на этот раз сама. Андрей хотел уйти, но не мог — он чувствовал, что не успокоится, пока не поговорит с Настей, а если он с ней не поговорит, это будет конец, он больше никогда не сможет сюда вернуться. Совесть не позволит.
Он пошёл на кухню и встал в проёме двери. Настя была напряжена. Она чувствовала его взгляд, но не оборачивалась. Андрей смотрел, как летают её покрасневшие от воды руки, как хмурятся брови на мельком повернувшемся в профиль лице.
А потом его прорвало. Слова всё лились и лились, и остановить их было уже невозможно. Words are flowing out like endless rain into a paper cup…[64]
— Мне очень больно, Настя. Оглянись. Скажи хоть слово. Не молчи. Я всё снесу. Я добрый — и в том моя беда. А ещё я дурак. Добрый наивный дурак. А это очень страшно. Злой дурак — тоже страшно, но для других. А быть добрым дураком значит вредить самому себе и оставаться неудачником. Да, я неудачник, признаю. Но во мне нет озлобленности. Озлобиться — ведь это легко, это, как говорится, путь наименьшего сопротивления. Кого я могу обвинять, если сам во всём виноват? Я терплю, и поэтому меня никто не уважает — ни друзья, ни коллеги, ни даже ты. Ты тоже меня не уважаешь, хотя именно от тебя я жду поддержки и хоть какой-то… нежности. Где она, Настя? Где твоя нежность? Я всё жду и терплю. А терпеть не надо, нельзя. Я всегда молчу, когда надо кричать. А надо кричать — не терпеть! И теперь я кричу! Я кричу…
Но все эти слова остались внутри, в его больной голове — он так и не посмел выпустить их наружу. Он мог бы выговориться, но не стал. На мгновение ему вполне хватило этого немого монолога. Но от боли он так и не освободился, и её привычная едкая горечь снова разлилась по телу, отравляя его так же, как отравляла каждый день.
Настя обернулась, наградив Андрея стабильно-тяжёлым взглядом. В Анастасии Волкодав многое было тяжёлым — и рука, и поступь, и характер.