Хутор Дикий
Шрифт:
Михаил разулся. Хозяин вручил ему комнатные туфли без задника, почти новые, очевидно, предназначенные для гостей. Он провел Михаила через веранду в общую комнату, где были на лицо все атрибуты достатка, как их здесь понимают: стенка, полированный стол, мягкие стулья, два кресла, телевизор и сервант с дорогим сервизом. На окнах гардины и тяжелые шторы под цвет обоев.
Живые карие глаза хозяина светились спокойной доброжелательностью. Он даже не стал дожидаться вопросов и заговорил первым, когда Михаил сел на предложенный ему стул.
– Жизнь такая короткая, чтобы тратить ее на ссоры по пустякам… Мне сейчас стыдно вспоминать, что я полгода
– Да… – поощрил хозяина Михаил.
– Дорожка между нашими участками сильно заросла. Потом, когда пашешь всегда в одну сторону, на меже получается впадина. Решил перепахать дорожку, чтобы сравнять впадину. Нужно было заранее все объяснить Алевтине, но поленился. По правде сказать, разговаривать с ней тяжело. Сэкономил нервов на грамм, а потом потратил килограмм, да не один. Она подумала, что я хотел оттяпать у нее кусок огорода, и сразу написала жалобу в сельсовет. А уж как она меня поносила! Кулак, жмот, бандит… Ославила в округе… Приходил землемер восстанавливать межу. Я-то все ему объяснил и показал, что межа осталась на том же месте…
Пока Бубырь-старший все это рассказывал, в двери промелькнуло обеспокоенное лицо его сына. Это он первым вышел встречать Михаила. Подростка, очевидно, очень интересовал разговор взрослых, но присутствовать при этом он не решался.
– Жизнь, – Михаил решил перевести беседу в привычную для себя форму вопросов и ответов, тем более что не хватало времени, – так устроена, что живые всегда виноваты перед мертвыми… В данном случае нужно найти конкретного виновника ее смерти. У меня к вам вопрос также конкретный. Что вы помните о субботе 29 февраля? Вы были дома?
– Да, весь день работал по хозяйству. Пока было видно, во дворе под навесом, потом в сарае… Ремонтировал технику. Весна… Еще не все закончил даже сейчас – трудно с запчастями…
– На тракторе куда-нибудь выезжали?
– Я? Нет… – ответил Бубырь как-то неуверенно и заерзал на своем стуле, который под ним отчаянно заскрипел.
– Если вы были во дворе, вы должны были видеть или хоть слышать, что происходит у соседей…
– Хозяйские постройки наглухо закрывают двор тетки Алевтины, вы это успели заметить и сами. А вот кое-что я слыхал… Ругались… Лучше сказать, ругалась Алевтина.
– Припомните как можно точнее, желательно дословно.
– Дословно… дословно…, – Бубырь задумался, шевеля толстыми губами и наморщив лоб. – Сначала она ругала парня Марии… Помню слова: “Перестань морочить девке голову… Чтобы завтра Мария была здесь…”
– Парень что-нибудь ответил?
– Не услышал. Скорее всего, нет… Потом опять раздался шум. Я понял, что она выпроваживала Семена… Кричали они одновременно, разобрать было трудно. Наверное, вдогонку, она крикнула: “Ты не мужик, а тряпка”. Чего тут ругаться, сама таким воспитала. Всю жизнь за него все решала, шагу самостоятельно ступить не давала… Мы-то с ним дружили, пока его в армию не забрали. Потом пришла моя очередь… Я вернулся – он уже женатый был. Жену ему Алевтина сама сосватала. Хорошая была девушка, но не ладилась у них жизнь… Так бывает, что два хороших человека образуют плохую семью и сами становятся хуже… Он выпивать стал. Потом подался в город, чтобы избавиться от влияния матери. Маялись по углам да семейным общежитиям, пока получили квартиру. А тут Тоня заболела. Рак… Долго скрывала, к врачам не обращалась – лечить было поздно…
– Все это очень важно, но, к сожалению, у меня осталось мало времени, – перебил Михаил. – Когда вы видели
– После обеда.
– А точнее?
– Сейчас спросим у жены. Она с ней разговаривала… Я же с ней был в ссоре. Мария! Мария! – громко позвал хозяин свою жену.
Однако в дверь опять заглянул сын, с тем же испуганным выражением лица. Видно, крутится недалеко.
– Антон, позови мать, она стирает на кухне.
Вошла невысокая полная женщина в халате, мокром на животе, с мокрыми покрасневшими руками. Поздоровалась.
– Чего тебе? – спросила у мужа.
– Расскажи следователю, когда и зачем к нам приходила тетка Алевтина.
– Спрашивала молоко…
– Мы держим двух коз, – добавил Бубырь. – Но сейчас ни одна из них не доится…
– Когда это было? – уточнил Михаил.
– Мы уже пообедали… В третьем часу, пожалуй…
– Точнее не можете сказать? Может быть, в два?
– В два мы еще обедали… Может, в полтретьего…
– Мария Петровна, постарайтесь вспомнить, что она сказала?
– Расстроилась… Она с нами не разговаривала, считай, всю зиму и не знала, что козы не доятся… Сказала, идти к Виктору по такой погоде…
– Она была у него, но безрезультатно. Спасибо! – поблагодарил хозяйку Михаил.
Мария Петровна сразу вернулась к своей стиральной машине. Легкий шум работающего электродвигателя, причину которого Михаил до этого не знал, возобновился снова.
– У меня, собственно, остался один вопрос. Что у вас произошло с Гонтарем?
– Долго рассказывать…
– Ну, хотя бы в общих чертах…
– Этот молокосос пригрозил всем, кто пригласит меня пахать на свой участок, “персонально разобраться”. Такой вот способ конкуренции придумал… Пашет он скверно, косо криво лишь бы живо, поэтому многие его клиенты обратились ко мне. Когда мне пожаловались на угрозы, я его встретил и предупредил, чтобы бросил дурить. А он полез драться. Был как всегда пьян. Я стукнул его…, – у Бубыря непроизвольно стали сжиматься и разжиматься кулаки, – пару раз, он отключился… Прибежала Галька, подняла скандал… Повезла в район снимать побои. На следующий день меня забрала милиция. Три дня держали, потом еще две недели тягали… Еле открутился. Они свидетелей запугивали. Нужно сказать, тетка Алевтина первой дала показания в мою пользу, уже потом и остальные…
Щуры, Прасковья Прохоровна и Николай Федорович, оказались поджарыми и довольно крепкими стариками, в прошлом году отметившими свое семидесятилетие. Они удивили Михаила практически полным отсутствием седых волос, которые невозможно было бы скрыть, так как они были брюнетами с одинаковыми темными глазами и смугловатой даже сейчас в начале весны кожей, когда загар предположить трудно.
Они уселись рядышком на лавке напротив Михаила, которого разместили на стуле у кухонного стола. Разговор проходил на кухне. В доме было прохладно, так как хозяева, по их же словам, экономили уголь.
Прасковья Прохоровна сидела с растерянным лицом, сложив руки на коленях. Ее руки также выдавали беспокойство и непрерывно теребили край фартука. Николай Федорович скрывал свое сильное смущение тем, что расчесывал пятерней свои короткие жесткие волосы и массировал той же рукой свое лицо.
Добиться от них чего-либо определенного Михаилу не удавалось.
– Все произошло в десяти метрах от ваших ворот, а вы утверждаете, что ничего не видели и не слышали…
– После обеда мы не выходили со двора, – отвечала в основном Прасковья Прохоровна.