i-o

Логан Саймон

— Тебе не все равно?

— Все равно.

Затем:

— Нет, не все равно.

Затем снова:

— Да нет, не все равно.

Он наклонился ко мне так близко, что я, сидя с опущенными глазами (веки казались мне такими тяжелыми, что не было больше сил их удерживать), увидела его ладони и запястья.

— Зачем, Виктор? Ты зашел слишком далеко.

— Ты же сама мне говорила, что жизнь — это постоянная игра на повышение. А наша жизнь — тем более.

— Но я не имела в виду такое.

Снаружи

раздался такой звук, словно что-то взорвалось. Я выглянула в окошечко трейлера и увидела, что один из детей бросал ржавые детали двигателя в лужу. Со стороны это напоминало фотографию, на которой жертв геноцида хоронят в братских могилах.

— Брось, — сказал Виктор, — мы оба знаем, что так не могло продолжаться вечно. Ты просто все ускорила своим поступком.

— Я? Я думала, речь идет о тебе.

— Ты убила Роллинса у меня за спиной!

— Только потому, что ты убил Кристиана!

— Но это было до того, как мы познакомились! Это случилось еще тогда!

Я заскрипела зубами от отчаяния и гнева.

— Виктор…

— Что? — отозвался он, взял меня за подбородок и поднял мою голову, чтобы я смотрела ему в глаза. На лице у него застыло очень странное выражение, которое я не могла расшифровать.

Я подумала, как здорово было бы впрыснуть ему пентатенола натрия, чтобы посмотреть, как он будет корчиться и пускать пену изо рта.

Я подумала, как здорово было бы выплеснуть стакан полихлороксила ему на шею, чтобы он всосался через кожу в кровь и вызвал бы разрыв сердца.

Или привязать его к кровати и подключить его к капельнице с одним из тех медленных, вкрадчиво действующих ядов, которых я немало разработала на протяжении нескольких последних месяцев.

— Ты сам не понимаешь, что ты натворил.

— Все я понимаю, — сказал он, склонившись ближе ко мне, так что я почувствовала его горячее дыхание. — Она нужна была тебе как оправдание того, что ты делала, Ваня, нужна была для того, чтобы тебе в голову не пришла мысль завязать. Вот и все. Пока тебе приходилось платить за ее содержание, у тебя имелся повод.

— Повод для чего?

— Для того, чтобы выносить все это дерьмо, — ответил он. — Все, чем мир швыряется в тебя. Или швырялся.

Напряжение усиливалось. Я думала о всех ночах, что я провела у изголовья сестры, хотя я и тогда уже понимала, что это бессмысленно. Она никогда бы не поправилась — врачи сказали мне это с самого начала.

— А что мне, блядь, оставалось делать? — спросила я его.

— Успокойся. Пожалуйста, успокойся.

Он сполз со стула, устроился у меня в ногах, взял мою руку. Дождь отчаянно молотил по металлическим стенам трейлера.

— Если стоишь рядом с большой дорогой — сделай шаг и выйди на проезжую часть. Если у тебя есть яд — попробуй сама, прежде чем дать другу. Расскажи мне, что ты сейчас чувствуешь?

— Я чувствую,

словно держу в руке заряженный пистолет и не знаю, в кого выстрелить.

— Если у тебя в руке пистолет, просто поверни его стволом к себе. Загляни в ствол — ты увидишь внутри царапины, оставленные вылетевшими из него пулями. Вот и все, что нужно сделать.

Он погладил мое влажное от слез лицо.

— Зачем сдерживать себя? К чему вся эта борьба? Если бы тебя не одолевали эти чувства, ты бы не так сильно уставала от борьбы. Если же тебе приходится тратить столько сил просто для того, чтобы продолжать бороться, тогда к чему все это? Стоит ли оно того? Ради чего ты страдаешь?

Я покачала головой. Ему не удастся услышать, как я рыдаю, как бы он ни старался. Мне часто приходилось сдерживать слезы. Слишком часто.

— Все хорошо, — продолжал он вкрадчиво. — Перестань бороться.

Я вскочила, почувствовав прикосновение холодного предмета: это он попытался вложить пистолет мне в руку.

Внезапно я поняла, куда он клонит, и — самое странное — у меня это не вызвало особенных возражений. Я знала, зачем он все это мне говорит, но я все равно ему верила.

— Пожалуйста, не надо…

Он погладил меня по голове, сомкнул мои пальцы на рукоятке пистолета.

— Я не заставлю тебя делать ничего против воли.

Ты должна сама принять решение.

— Я знаю.

Пистолет лежал у меня в руке так, словно всегда там был. Я подняла его к свету. У моего отца было много оружия, но это были все охотничьи ружья. Пистолет — совсем другое дело.

Я посмотрела за окно — дождь лил пуще прежнего. Дети убежали, в лагере было тихо, словно его смыло дождевой водой.

— Мне нужно немного воды, — сказала я Виктору. У меня во рту… я не могу…

— Разумеется. Сейчас я тебе принесу.

Он направился в ванную и вернулся со стаканом. Я понюхала воду, опустила в нее кончик языка. Виктор улыбнулся.

— Привычка, — объяснила я и выпила воду залпом. — Тебе никогда не понять, что для меня значила сестра.

Посмотрев на него, я увидела блеск в его глазах и поняла, что он прекрасно понимал, что для меня значила сестра. Именно поэтому он и сделал то, что сделал, — разве могла быть другая причина?

Слеза скатилась у меня по щеке, и на какой-то миг мне показалось, что он опечален не меньше моего.

— Не знаю, смогу ли я, — сказала я.

— Конечно сможешь! — ответил он, снова опустившись на пол рядом со мной. Я слегка развела ноги в стороны, и он стал на колени между ними, положив руку на мое обнаженное бедро. Пистолет был по-прежнему у меня в руке, которую я положила себе на низ живота.

— Я в каком-то оцепенении, Виктор…

Он придвинулся ко мне — так, что я чувствовала его дыхание у себя на шее и видела свое отражение в его зрачках.