И заплакал палач...
Шрифт:
– Я больше не сержусь, Даниель... Я тебя простила.
Я закрыл глаза и про себя потихоньку произнес:
"Я тоже!"
Тот вечер, который мы провели в заброшенной вилле на краю света, показался мне самым необыкновенным в жизни. Найду ли я слова, чтобы передать безумие наших ласк, наши дикие крики, рыдания, а главное, жгучее желание телом и душой принадлежать друг другу навсегда.
Время от времени мы ненадолго забывались в тревожном сне, а потом снова кидались друг на друга, как будто
Наконец, уже на заре мы оба окончательно погрузились в сонное забытье.
Я уже Бог знает сколько времени не заводил часы и когда проснулся, понял, что они остановились еще с утра. Но по усилившейся жаре и по солнцу определил, что время близилось к полудню. Я был голоден, как волк, и спустился на кухню приготовить кофе с молоком. А когда принес наверх две чашки кофе и бутерброды, Марианна как раз открыла глаза. Вид у нее был какой-то потерянный, и я даже встревожился:
– Что-нибудь не так, любимая?
– Да нет, только вот ночью все время снились кошмары. Наверное, это из-за того, что вчера мы так поволновались.
Я поставил чашки с дымящимся кофе на стол рядом с надписью "Прощай". Ее со вчерашнего дня так никто и не трогал.
– А какие кошмары приснились тебе, Марианна?
Глаза ее закрылись. Длинные светлые волосы золотым дождем струились по обнаженным плечам. Я смотрел на загорелую крепкую, удивительно красивую грудь...
Но, мучимый тревогой, переспросил:
– Какие кошмары, а?
Что она ответит? Чем еще поразит меня?
– Я видела реку, а по ней плыла белая колыбелька. Там был мертвый ребенок... Он плыл по воде, а впереди показался большой водоворот... Туда его и засосало...
У меня вырвался какой-то идиотский смешок. Идиотский и в то же время такой жалобный-прежалобный.
– Да уж, ничего себе кошмар...
И протянул Марианне ее чашку кофе с молоком. Она машинально отпила глоток.
– Даниель...
– Что?
– А тебе не кажется... что раньше у меня уже был ребенок?
– Это что еще за новости?!
Я понимал, что память постепенно начнет возвращаться к вей. В ее мозгу совершалась подготовительная работа, возникали образы, и когда их будет уже достаточно, Марианна все вспомнит. Ее прошлая жизнь настигнет теперешнюю!
Такая перспектива пугала меня еще больше, чем вмешательство полиции.
– Но все-таки, – вздохнула она, – как-то ненормально, что мне снятся такие странные вещи!
– Во сне обычно все бывает странно, Марианна...
Глупо было привозить ее на эту заброшенную виллу. Атмосфера тут такая же, как и в сен-жерменском доме. Да, все дело в окружении. Здесь все, как там, и от этого разные вещи приходят на память.
Надо было срочно действовать, затормозить этот задний ход.
Приходилось призвать на помощь весь мой ум, любовь и волю.
– Послушай Марианна, смешно же каждый
Она чуть улыбнулась шутке... Но не двигалась, не ела...
– Даниель, если бы у меня был ребенок, я бы о нем не забыла, правда?
– Ну конечно!
– Я бы нутром его чувствовала, да?
– Да-да, а как же...
Теперь вот у нее возродился материнский инстинкт. Сначала довела до смерти сына, а теперь начинает понимать, что такое ребенок.
– Даниель!
– Что, Марианна?
– Мне хочется, чтобы у нас был ребенок. А тебе?
В эту минуту мне показалось, что я снова открываю дверь на втором этаже в доме на улице Гро-Мюр.
Снова как будто запахло трупом, перед глазами поплыли тела двух мертвецов. Изрезанный, мертвый, окровавленный старик. Весь в сукровице мальчик.
Впервые я ужаснулся. Не из-за того, что она совершила, а осознав наконец все, что ее связывало с этими двумя убитыми. Я думал об этом голом старике, распростершемся на ее теле. О грязном, сгнившем маленьком человечке, родившемся от их мерзких объятий. У меня прямо мороз пробежал по коже. Я как будто коснулся самого дна человеческой низости.
Мы поели. Печально, но говорить было особенно не о чем.
Марианна отставила чашку.
– Что сегодня будем делать?
Вопрос застал меня врасплох. Тут, конечно, не было никаких развлечений... Вокруг нас пустыня: ни воды, ни игр, ни гуляний. Мы могли лишь бродить по серым пыльным дорогам, спотыкаясь о камни, глядя на беловатые листья экзотических растений с предательскими колючками.
– Будем рисовать...
– Мы будем?
– Да... Хочу снова написать твой портрет.
– А зачем?
– Потому что... потому что ты меня вдохновляешь, вот и все.
Теперь, когда я знал правду, очень хотелось начать портрет сначала. В первый раз, сам того не подозревая, я обозначил то, что, как мне казалось, было для нее нехарактерно. В глазах ее тогда сверкнуло безумие убийства, но я ведь совсем не это выражение хотел передать. Даже не могу вспомнить, когда и как на полотне появился тот светлый мазок, из-за которого потом возникло неприятное ощущение. А сейчас мне нужно было передать на картине ее первозданную чистоту, прекрасно зная, что она убийца и несет в себе зло.
– Ладно... Раз уж у тебя вдохновение...
Отличная это была идея, она позволяла вам убить время и при этом не очень скучать.
Я писал портрет несколько часов, но своей работой остался недоволен. Все равно появлялся жестокий взгляд, хотя я изо всех сил старался о нем забыть. Я не видел его, когда смотрел на Марианну, но на полотне он появлялся вновь и вновь. Какое-то нестираемое, постоянное, подавляющее все прочее выражение лица.
Когда мы прервались на минутку, Марианна подошла посмотреть, что получается.