И.о. Кощея

«Михалыч бежал зигзагами по Колокольной площади, пригибаясь и часто оборачиваясь, отстреливаясь из именного маузера. Фашисты, уверенные в своём превосходстве шли длинной цепью загибающейся с флангов и Михалыч, нырнув за перевёрнутую телегу, с горечью подумал: «Не успею ить… Кабы токма до ворот добратьси…». Он вздохнул, мысленно перекрестился, сплюнул трижды на труп эсесовца и снова рванул к дому кожевенника, натужно хекая и тихо матерясь.

Калымдай, сидя на крыше за печной трубой, осторожно выглянул, оценивая поле боя.

– Не успеет, дед, никак не успеет, –

прошептал он и в отчаянье поднявшись во весь рост и широко расставив ноги на скользкой черепице, дал длинную очередь из трофейного шмайсера по фрицам.

– Сдохните гады! – заорал Калымдай, отвлекая на себя внимание.

Но гады только обидно смеялись, а пули проходили сквозь их полупризрачные тела не причиняя никакого вреда.

– Калымдай, внучек! Схоронись! – закричал Михалыч, из последних сил ныряя в приоткрытую калитку.

Фашисты сбились в кучу метрах в тридцати от ворот и вперёд выступил рослый штурмбанфюрер.

– Сдавайтесь, Кощеево отродье! – крикнул он на чистейшем русском и взял наизготовку фаустпатрон.

– Кощеевцы не сдаются, блин! – рявкнул вдруг голос и за спинами фрицев поднялась невысокая крепкая фигура Аристофана. – В натуре, замочу гадов!

Он выхватил из-за пазухи связку гранат и ловко метнул её в толпу уже предвкушавших победу фашистов. Грохнул взрыв, но когда рассеялась пыль, Аристофан только с горечью сплюнул: фашисты продолжали спокойно стоять, ехидно улыбаясь.

– Наше чёрное колдунство вам не одолеть, – торжествующе улыбнулся штурмбанфюрер, наводя фаустпатрон на Калымдая.

– А отведайте-ка тогда пуль наших заговорённых!

Ворота распахнулись и посреди них среди клубов дыма, сначала проявилась тельняшка с лентами патронов крест-накрест, а потом уже полностью показалась суровая фигура Михалыча.

– За Федьку! – заорал он. – За оладики!

Перехватив поудобнее ручной пулемёт, дед начал от бедра поливать фашистов серебряными колдовскими пулями. Фрицы завизжали от боли и ужаса, а их тела, разрываемые на куски, слабо замерцали и вонючими кусками грязного тумана стали всасываться в землю. Всего несколько секунд и на поле боя остался только штурмбанфюрер, бросивший оружие и машущий над головой белым кружевным платочком.

– Я сдаюсь! Сдаюсь! – завизжал он, потом заплакал и размазывая сопли по лицу, провыл: – Не убивай меня, дедушка Михалыч! Я тебе ещё пригожусь!

– А вот хрен, – сурово сказал дед, нажимая на курок».

* * *

Я поставил точку, перечитал свеженабранный текст, хихикнул и удалил его.

Вот хоть последний кусок бутерброда у меня отберите, а не собирался я ничего подобного писать. Выдалась свободная минутка, сел за комп, решил набросать себе для памяти маленький конспектик о событиях за последние пару месяцев, а пальцы сами застучали по клавиатуре и, нате получите образец высокого графоманского стиля.

Это всё нервы, недоедание и хронический недосып, я знаю. Да и Михалыч вам подтвердит, да не только подтвердит, а и потащит сразу же за стол, если только попадётесь ему в

руки. Но не переживайте, не попадётесь.

Попавших в это полусказочное царство-государство, всего двое – я, ваш скромный автор этих записок, Захаров Федор Васильевич и мой товарищ по несчастью, сыскной воевода и заведующий первым Лукошкинским отделением милиции, участковый Ивашов Никита свет Иванович.

Хотя, почему по несчастью? Я себя несчастным вовсе не чувствую. Ну, изредка разве что, когда достанут все и вся. Да и Никита, насколько я знаю, совсем не жалуется, а как сыр в масле катается в тереме бабы Яги, которая предоставила всё своё нажитое неправедным трудом хозяйство под отделение милиции.

Как мы попали сюда? Ну, со мной всё просто. Меня сюда из моего мира, причем вместе с вагончиком, забитым аппаратурой, перетащил Кощей, размечтавшийся, что я легко так возьму и решу проблему с назойливым участковым. Мол, раз я из одного мира и времени с Ивашовым, то для меня расправиться с ним – плёвое дело. Классная логика, ничего не сказать. Расправляться с милицией я не стал, да и не смог бы, понятное дело, но был вскоре за особые заслуги оценен, возвышен и назначен главой собственной Его Императорского Величества Кощея канцелярией. Статс-секретарь, аплодисментов не надо. Ну, если очень хочется, валяйте, аплодируйте, я посмущаюсь, но переживу.

А вот с Никитой дело более странное. Он тут оказался немного раньше меня и сразу попал в стольный город Лукошкино в распростертые объятия официального царя нашего государства Гороха. А вот кто и почему его сюда перебросил – загадка до сих пор.

– Царь-батюшка! – послышался подобострастный голос за спиной – Не вели казнить, вели миловать, злодей ты наш неописуемый, Кощеюшка ты наш свежевыпеченный, а только изголодалси ты небось, измаилси от трудов своих тяжких, так и сядь за стол, да и отобедай, чем нам Иван Палыч послали.

– Михалыч, завязывай, – я крутнулся на кресле, разворачиваясь к деду. – Достали уже своими приколами.

– А раз так, то живо, Федька за стол! – дед грозно покачал полотенцем. – Я по второму разу разогревать не буду!

Тишка да Гришка, бесенята Михалыча, тут же запрыгали вокруг меня, выпрашивая мультики, раз компьютер освободился. Да нате, паразиты, отвяжитесь только…

Я со вздохом перебрался за длинный стол из обычных строганных досок, стоящий прямо посреди центрального помещения нашей Канцелярии, сел на лавку и приготовился к ежедневно-многократной пытке.

– Борщ на первое, – подвинул мне под нос миску Михалыч. – И не вороти рожу, внучек, обед – главная еда за весь день, наворачивай давай.

– Так вроде же завтрак – главная еда? – я запустил ложку в крынку с густой сметаной и ляпнул её в борщ. – Ты же мне каждое утро твердишь об этом.

– Завтрак… Да когда енто было, – отмахнулся дед, обкладывая миску с борщом блюдечками с сухариками, чесноком, луком, острым перцем и тонко порезанным салом. – Ты не болтай, а рот если раззявил, то запихивай в него сало поскорее. Вот… правильно… В сале, внучек, вся сила и мужская и государственная!