Ибо таков Путь
Шрифт:
На глубине метра останавливаюсь. На дне покоятся окурки.
Достаю еще одну сигарету.
Левая нога в яме, вторая на ее краю, согнутая в колене. Опираюсь на черенок лопаты. Небо. Темное, далекое, бесконечное небо. Кузя сидит на сырой доске-"дорожке", которые раскиданы по огороду на случай дрянной погоды, куда лучше ходить по дереву нежели склизкому грязевому месиву.
Ощупываю взглядом силуэты соседних домов.
Я не видел нашлепок камер и их светящихся огоньков-глаз, но это не значило что их не было. Я не хотел чтобы кто-то
Воткнуть лопату в гору вытащенного грунта. Потемки.
Я докуриваю уже у двери сарая. Щелчком отправляю бычок в траву.
Кузя тут же трется мордой об мое колено. Ему не нравится, когда я курю.
Я присаживаюсь на корточки. Осторожно беру его голову, чешу за ушами.
Я помню, как его принесли мне. Боязливо сжавшийся в комочек щенок. Я помню, как кормил его. Я помню, как играл с ним. Я помню, как в самом начале он боялся меня, как я пытался вытащить его из огрызка старой канализационной трубы, что валяется за домом. Я помню, как бегал по улицам, когда он выбежал через дыру в заборе. Я помню, как он прижимался ко мне. Я помню, как успокаивал его во время раскатов грома. И я помню как его любил. Я и сейчас его люблю.
На периферии сознания возникает мысль — а надо ли оно мне? И я не могу внятно ответить на этот вопрос.
Снимаю с него ошейник. Потрепанный кусок зеленой плотной ткани, тускло подмигивающий мне тронутым ржавчиной металлом. Он ластиться ко мне. Облизывает пальцы.
Я поднимаюсь на ноги. Сжимаю ошейник в ладони. Я хотел сказать что-то о памяти, о надгробии. Но слова не были способны передать все мысли, бурлящие в моей черепной коробке.
Я захожу в сарай. Темно. Лампочки тут нет, а Луна не может сюда заглянуть на этот раз из-за туши дома.
Кузя не следует за мной на свою смерть. Я поднимаю его на руки, прижимаю к себе. Чувствую тепло его шерсти, его сердцебиение. Вношу в чрево пристройки. Он пытается лизнуть меня в щеку.
Я глажу его.
Слез не было. Только решимость.
Он отказывался просто стоять на месте, пытаясь лечь на спину и подставить под мою руку живот. Сжимаю его тело с двух сторон ногами, не сильно.
Вынимаю нож.
Я просто стою над ним и… не знаю.
Я вижу его глаза, окаймленные милыми светло-коричневыми бровями. Карие и зеленые. Добрые, преданные… понимающие?..
Зачем я это делаю?
Моя решимость не исчезла, она все так же растекается по моим конечностям, но я медлю. Еще крепче сжимаю рукоять ножа, почти до судорог. Я чувствую ее неровности через ткань перчатки.
Хватит. Остановись. Еще не поздно.
Я знаю, что могу отпустить его и все, конец, дальше ничего не будет.
Но…
— Прости меня за это, — шепчу практически беззвучно, — я запомню тебя.
Я хотел сделать это быстро. Как в фильмах, играх, книгах и прочем — одно движение, один глубокий порез на горле и быстрая смерть.
Это было похоже на прыжок с крыши, когда
Хватаю его за челюсти, крепко сжимаю их. Рывком прикладываю лезвие к его шее. Погружаю в плоть, почти пилю, а не режу, но… первая мысль — я делаю все тупой стороной. Нож вязнет в шерсти. Собака вздрагивает, жалобно-удивленно скулит. Я чувствую, что даже не поранил его. У меня дрожат руки и ноги.
Дернуть на себя, ничего. Тычок. И опять в жизни все было не так, как в фильмах. Кончик ножа вошел едва ли не на полсантиметра сбоку в шею. Скулеж перерастает в визг и сдавленное рычание. Пути назад нет.
— Простипростипрости… — я сломанным проигрывателем шепчу это слово и кажется забываю его смысл.
Почти черные в ночи капли крови падают на доски пола, на носки моей обуви.
Решимости и пустоты больше нет, как и разбившегося вдребезги ощущения собственной крутости — типа сотню людей замочу и даже не поморщусь. Нихера подобного.
— Прости!
Я бью его ножом в бок. Раз. Второй.
У меня дрожат руки. Я с трудом стою на ватных ногах.
Он вырывает морду из моей руки, пытается укусить ее. Дико визжит.
И у меня срывает чердак — я не хочу, чтобы соседи услышали это.
Еще два тычка, под ребра. Металл скользит по кости, вонзается в легкие. Я почти ничего не вижу. Все на ощупь и воображение, откровенно пасующее воображение. Кровь не брызнула мне в лицо брандспойтом. Одинокая капелька под правым глазом и все.
Кузя дергается. И выскальзывает из моей хватки.
Он хрипит и рычит.
Я не могу позволить ему выйти отсюда. Сарай поделен на две комнаты, отделенных друг от друга рассохшейся дверью. Там где мы сейчас хранятся дрова и остов старой кровати, в следующей бетонной коробке — накапливаемый поколениями бытовой хлам. Я швыряю пса в эту закрытую дверь. Он пытается укусить меня за лодыжку. Я бью его ногой. Хруст черепа или шейных позвонков под подошвой. Кость врезается в доски. Я бью несколько раз. У него пробито легкое. Он не может встать.
Я склоняюсь над ним и всаживаю нож в брюхо. Дергаю в право, ничего, обухо. Дергаю снова, в другую сторону и лезвие вспарывает несколько сантиметров его шкуры вместе с потрохами, затрагивая диафрагму.
Он булькает и шипит на полу.
Меня бьет крупная дрожь. Тяжело дышу.
Одновременно хочется кричать и замолчать навсегда.
Опираюсь о дверной косяк. Шумно вдыхаю и выдыхаю прохладу. Меня всего люто колбасит.
Выхожу во двор.
Смотрю в небо и почему-то поднимаю в стороны руки в интернациональном жесте "Ну и хули ты мне сделаешь?" Я не знаю к кому обращался и в принципе ли это не было чем-то наподобие судороги на фоне психического истощения.