Идеаль
Шрифт:
Незадолго перед наступлением темноты он решил подвергнуть мотобот кое-каким испытаниям. Мало ли как еще придется маневрировать на этой вонючей латаной-перелатаной посудине. Он распорядился в переговорную трубку:
– Самый малый, Джейн!
«Необузданный» пошел медленнее. Сощурив глаза, прижав ухо к переговорной трубке, Питер Вагнер слушал машину. И чуть не подпрыгнул, потому что Джейн, поднявшись на капитанский мостик, вдруг спросила у него над самым ухом:
– Правильно?
– Тьфу ты черт!
– Я правильно поняла «самый
– Да, да, – ответил он. Она нежно вела ладонью по его руке. Он взял ее за локти, поцеловал, опьяненный радостью. Потом серьезно сказал: – Ступай вниз, Джейн. Скоро уже стемнеет.
Она кивнула, сияя, поцеловала его в ответ, прижавшись к нему всем телом, быстро, по-мальчишески, сбежала по трапу на палубу и, изящной ручкой придерживая на голове патриотическую кепку, нырнула в машинное отделение. Когда, по его расчетам, она достигла своего рабочего места, Питер Вагнер крикнул в трубку:
– Сбрось обороты, чтобы мы еле двигались!
Она выполнила его распоряжение и крикнула в трубку:
– Так?
– Так, так, – ответил он, по-глупому гордясь.
Потом приказал мистеру Ангелу у штурвала:
– Привести немного к ветру!
И снова вниз:
– Теперь давай полный вперед!
И во всю глотку мистеру Ангелу:
– Так держать!
После наступления темноты он легко определился по звездам – на небе не было ни облачка, – рассчитал курс и вызвал на вахту мистера Нуля, а Ангела отпустил отдохнуть. Став на пороге капитанской каюты, бодро доложил:
– Все на уровне, сэр. Более или менее.
И улыбнулся. Потом помедлил у входа в радиорубку и, решившись, вошел. Ему хотелось осмотреть старушку-рацию. Щелкнул включением, стал крутить настройку. Целую минуту слышны были одни помехи. Рация была маломощная, а они находились далеко от берега. Но он, сам не зная почему, продолжал крутить: верно, все то же моряцкое шестое чувство. И вдруг совершенно неожиданно раздался отчетливый, громкий голос:
– «Необузданный»! Вызывается «Необузданный»!
Он открыл было рот, чтобы ответить, но спохватился и выключил микрофон. У него за спиной, высоко вздернув брови, уже стоял капитан Кулак. Еще через секунду рядом оказался мистер Нуль, за ним толпились Джейн и мистер Ангел.
– Не отвечать! – шепотом распорядился капитан.
– Так я и знал! Не надо было ее чинить, – простонал мистер Нуль.
Джейн просунула в рубку голову и прислушивалась к гудению ламп.
– Кто бы это? – прошептала она. – Может, береговая охрана, как вы думаете?
– В открытом-то океане?
– Тогда кто?
Они обменялись взглядами.
– Чтобы узнать, надо ответить, – произнес Питер Вагнер строку из какого-то романа.
Капитан Кулак приложил палец к губам.
– Когда у нас был самолет, – прошептала Джейн, – мы один раз тоже вот так ловили помехи, помехи, а потом вдруг глядь – американские военно-воздушные силы нас и сбили над горами.
– Очень
– Вызывается «Необузданный», – проговорило радио, – «Необузданный», отвечайте!
Питер Вагнер щелкнул переключателем.
– Я – «Необузданный», – отчетливо произнес он. – Вас слышал. Назовитесь.
Капитан Кулак тяжело оперся одной рукой на трость, другой на переборку.
– Здорово, «Необузданный», – раздалось по радио. – Я же твой давний дружок «Воинственный», детка! Через час увидимся, усек?
И пошли помехи.
Трость вылетела из-под капитана Кулака, и он плюхнулся на палубу, точно огромный зеленоватый младенец.
– Гаси огни! – прохрипел он, сидя на полу.
– Разве вы здесь распоряжаетесь? – возмутился Питер Вагнер и зачем-то притянул к себе Джейн, будто брал ее под защиту,
– Сказал, гаси огни!
– Вы говорили, здесь я капитан! – Питер Вагнер почувствовал знакомый всплеск злости. От запаха волос Джейн злость его набирала силу. – Разделять…
Дальше опять шел большой пропуск, Салли Эббот вздохнула и захлопнула книгу.
III
Размолвка между стариком и старухой усугубляется
Страсть правит людьми, и правит всегда неразумно.
Бенджамин Франклин, 5 февраля 1775 г.Салли была не из быстрых чтецов. Она имела обыкновение не торопясь смаковать прочитанное, даже когда знала, что тратит время на заведомую чепуху. А тут еще то ли мягкие подушки за спиной были причиной, или бодрящий холодок солнечного осеннего дня, или незначительность того, что она читала – Горас бы удивился, почему она до сих пор не бросила эту книжонку, жалко попусту транжирить жизнь, бывало, повторял он, – но она то и дело отвлекалась, начинала клевать носом и задремывала; и теперь, когда отложила книгу, не дочитав и до половины, было уже далеко за полдень.
На этот раз ее оторвал голод. Она огляделась, недоуменным взглядом воспринимая окружающую действительность – вернее сказать, другую действительность, потому что книжка, при всей своей глупости, была наглядна, как сновидение: Салли видела и этих людей, и этот нелепый старый мотобот, видела так же явственно, как на картинках. Она посмотрела на обложку – там была изображена полуголая девица и ужасный старый капитан (совсем не такие, как она себе представляла) – и покачала головой. «Ну куда это годится», – вздохнула она. Ведь у капитана должны быть крошечные, будто пулями пробитые глазки, а девица нарисована с черными волосами. Ей вспомнилась – будто выплыла из другого времени и места – их вчерашняя ссора с Джеймсом. На расстоянии все казалось глупым, высосанным из пальца, как злоключения в книжке, которую она читала. И, глядя в окно на разноцветную листву и голубое-голубое небо, Салли уже подумывала о том, чтобы позвать брата и помириться. Очень может быть, что в какой-то момент, когда она дремала и не слышала, он поднимался к ее порогу и отпер дверь.