Идеаль
Шрифт:
– Ладно, идем! – сказала Джинни и пошла вперед. Тете Салли она крикнула: – Как надумаешь, выходи, тетя Салли. И постарайся вести себя по-человечески.
– Он запрет замок, как только вы уйдете, – отозвалась тетя Салли, и голос у нее был торжествующий.
– Вовсе нет. Ты будешь вести себя разумно, и он тоже будет, – сказала Джинни.
Льюис Хикс в этом усомнился, но не сказал ничего.
На кухне ее отец встал им навстречу из-за пластикового стола,
– Правда – она правда и есть, – произнес он. И всем видом своим показал, что эти слова его – последние.
– Не так все просто, – словно отвечая самому себе, сказал Льюис и задумчиво кивнул. Он тут же спохватился, что высказался в духе либералов и, стало быть, опять кругом не прав.
Старик,
– Это ты так говоришь, парень. А представь, что был у тебя дом и какая-то женщина в нем поселилась и все вверх дном перевернула. У нее, говорит, есть полное право жить, как она желает. А как же я, интересно знать? Я седьмой десяток здесь живу по-своему, налоги плачу, законы соблюдаю, ложь и дурь гоню вон, и вот пожалуйте, оттого, что ей под старость немного не пофартило, я должен всю свою жизнь переиначить, прямо хоть глаза утром не открывай.
Джинни уже была на пороге, ей теперь не меньше, чем Льюису, хотелось поскорее отсюда убраться.
– Не так это все мрачно на самом деле, ты ведь знаешь, – бросила она через плечо.
– Ничего я такого не знаю. Она мне все печенки проела. Глупа как пробка. Сидели мы вот тут за столом, читали в газете, как одна женщина в Шафтсбери лазила в чужие дома, вещи воровала, а Салли на это, что бы ты думаешь, говорит? Общество, видишь ли, виновато. То есть мы с тобой. Это мы с тобой воры! Бедность – она, понятно, не сахар, кто спорит, но Салли как примется рассуждать, мне ужин в глотку не лезет, а от этого сплю я плохо, понятно? Мне ведь работать надо. Когда человеку утром чуть свет вставать коров доить, совсем это не полезно лежать по ночам без сна, мучиться.
Джинни уже держалась за ручку двери.
– Ну что ж, – вздохнул Льюис и неопределенно кивнул тестю, воздерживаясь высказывать собственное мнение.
– А теперь еще она тут забастовку объявила, – продолжал старик. – Только и всего. Пусть тогда убирается, откуда приехала, и весь мой сказ.
– Отец! Ей ведь некуда деваться, – сказала Джинни.
Старик промолчал, только пожевал губами в праведном гневе.
Джинни отпустила ручку двери и повернулась к нему лицом. При этом руки ее сами собой уже открывали сумку.
– Может быть, пусть она поживет немного у нас? – предложила она, запустив руку в сумку.
Льюис еле заметно поморщился.
Она это отлично видела, но притворилась, будто не видит. Зажав губами сигарету, прикурила, выпустила дым.
– Мы могли бы приютить ее ненадолго, миленький, хотя бы пока надумаем что-нибудь получше.
Он представил себе, как старуха поселится у них, будет толкаться вместе с Джинни в их крохотной кухоньке, где двум комарам не разминуться, спать в гостиной на кушетке, понасовав повсюду свои чемоданы, а то, может, и стелить тюфяк на столе в столовой. Вслух он только заметил, неуверенно подняв брови:
– Дом-то маленький.
– Как-нибудь устроимся.
У Джинни тряслись руки. Он не видел, чтобы у нее так тряслись руки, с того дня, как к ним приходили инспекторы из опекунского совета. Он проговорил, будто подумал вслух:
– Вещи ее нам некуда будет поставить, это уж точно. Может, разве чемодан-другой…
Тетя Салли крикнула сверху (она, верно, отперла дверь и подслушивала):
– Нет уж, где я лишняя, туда я не поеду!
– Думаешь, здесь ты не лишняя? – сразу откликнулся отец Джинни.
У Джинни глаза наполнились слезами, сигарета, поднесенная ко рту, так и прыгала в руке.
– И черт с вами обоими, – в сердцах сказала она. – Пошли, Льюис!
– Джинни, – с упреком пробормотал он.
Но она уже распахнула дверь. Холодный воздух ворвался в кухню. Льюис кивнул тестю, как бы извиняясь за все, прощально махнул левой рукой и тоже вышел. Но когда он попытался, тоже левой рукой, закрыть за собой дверь – Джинни уже села в машину и, торопя его, включила фары, – оказалось, что тесть стоит у порога и придерживает дверь с другой стороны. Льюис смущенно кивнул, отпустил ручку и заспешил к машине. Старик крикнул ему вдогонку:
– Вы
В голосе у него прозвучала такая решимость, что Льюис, как ни торопился, поневоле задержал шаги и с тревогой оглянулся. Он еще раз посмотрел на тестя, махнул ему все той же левой рукой и пошел к Джинни, которая сидела за рулем и, будто печная труба, изрыгала клубы дыма.
Салли Пейдж Эббот сидела в кровати и прислушивалась. Она ждала, когда ее брат наконец уляжется и заснет. Но тишина в доме все не наступала. Только-только смолкнут все звуки и она уж подумает, что брат угомонился и скоро она сможет спуститься украдкой в кухню за едой – ей совсем немножко нужно, только чтобы не начался понос, – как он уже снова что-то там делает, возится и топает, левой-правой, левой-правой, подымается по лестнице, дыша как паровоз, можно подумать, тяжести перетаскивает. Бог его знает, чем он занимается. Ее подмывало отодвинуть задвижку, приоткрыть дверь и подглядеть, но разве можно быть уверенной, что он не наблюдает за нею откуда-нибудь или не подслушивает? А она твердо и определенно решила, что ни в чем, ни на грош ему не уступит, не доставит ему такого удовольствия. Он без конца топал по коридору мимо ее двери, левой-правой, левой-правой, хотя коридор никуда не вел, а кончался чуланом, примыкавшим к ее комнате, и слепой стеной, на которой от близости дымохода растрескалась штукатурка. Слышно было, как он кряхтит, а по временам принимается еле слышно, как бы настороженно, насвистывать – он так насвистывал обычно, когда делал что-то, отчасти сопряженное с опасностью, например чинил электропроводку. Он провозился там не меньше часа после ухода Джинни и этого ее мужа, как, бишь, его зовут (она наморщила лоб, вспоминая его имя – оно, разумеется, было известно ей не хуже, чем ее собственное, но на языке, вот притча, вертелось только одно – «мистер Нуль»). В доме теперь вроде было тихо, и она уже начинала думать, что брат угомонился или ушел. Потом он прошаркал мимо по коридору и с лестницы громко сказал: «Дверь не заперта, Салли, ежели хочешь знать». Она услышала, что он зашел в ванную, долго не выходил оттуда, потом раздался шум спущенной воды – очень громкий в безмолвном доме, – медленные шаги вниз по лестнице, дверь внизу со скрипом закрылась, и – тишина, только хрюкала свинья за домом да в спальне тикали часы.
Салли села повыше, прислушалась, свесив на сторону длинный нос, будто орлиный клюв. По-прежнему не слышно было ни звука, но за дверью в коридоре брат почему-то оставил включенным свет. Такой сквалыга, и чтобы лег спать, позабыв погасить свет? Нет уж. Она улыбнулась и стала ждать. Вот уже вторую ночь подряд, оповестили ее ониксовые часы с колоннами, она не спит за полночь. А чувствует себя лучше некуда по своим годам: бодро, и сна ни в одном глазу. Она нетерпеливо шлепала раскрытой книжкой по одеялу, взбудораженная – не до чтения. «Вот видишь, Горас, до чего дошло», – вслух сказала она, хотя сама не знала, какой смысл вкладывала в эти слова; она вообще не отдавала себе отчет, что произнесла их, – просто сон вынырнул на поверхность ее сознания и тут же, не замеченный ею, канул обратно.
Наконец она решила, что, пожалуй, брат все-таки спит. Наверно, сидел все это время, караулил, когда она попробует потихоньку пробраться на кухню – хотел голодом принудить ее к повиновению, как все тираны с древних времен, – и сам не заметил, как задремал. Теперь она спокойно может сходить на кухню и…
Да, конечно, это на него похоже: засада. Он бедному Ричарду засады устраивал, она помнит. Исподтишка следил за мальчиком и ловил на месте, чуть тот провинится. Не подсыплет корм коровам, как бывает с мальчишками, когда на дворе пятнадцать ниже нуля, а по радио играет Армстронг, и вдруг на тебе! – из-за столба выходит Джеймс Л. Пейдж собственной персоной и, как Ангел Мщения, указует перстом на плохо выполненную работу. Или Ричард поздно вернется домой со свидания с дочкой Флиннов и попытается, разувшись, неслышно пробраться к себе в комнату, а Джеймс Л. Пейдж тут как тут, поджидает его, будто шериф. «У тебя часы не остановились, Ричард?»