Иероглиф
Шрифт:
– Ну, Роман, хочешь дружить с армией? Стать мужиком, а не слюнтяем? – спросил Прохор Ильич, нехорошо намекая на что-то в сыне непонятное. – Чего молчишь-то? За мамину юбку, что ли, будем держаться до седин? Нет, сынок, вот ты поспи в противогазе… Научись жить в строго мужском коллективе. Тогда тебя ни одна баба до печенок не проймет. Ты с ними вообще под одной крышей жить не захочешь. Под одно одеяло с ней не ляжешь. Выбор для тебя невелик: или части постоянной боевой готовности под Рязанью, или езжай и поступай в военное училище.
– А куда?
– Хрен его знает, где лучше-то. В России везде
Поразмыслив, решил Прохор Ильич послать своего сына на военку, но далеко.
Кому нынче нужны гражданские инженеры? Заводов нет, они остановились. А мужчины бывают только двух видов: инженеры или военные. Конечно, учиться бы Ромке во МГИМО с его способностями, его начитанностью и знанием истории. Или в разведку пойти. Так ведь перестало ГРУ высматривать для себя кадры среди самородков, не заглядывают в школы, не шарят в институтах. Наполняют свои институты сыночками. В общем, рассуждая так и сяк, Прохор Ильич практически целенаправленно губил жизнь своего единственного сына, отсылая его черт знает куда и черт знает зачем в самую отдаленную провинцию Российской империи.
Был бы Прохор Ильич сам погибче, поумнее, мог бы воспользоваться отрезком времени, который назывался «перестройкой» и «приватизацией». Время, чтобы стать если не господином, то вором, было отпущено короткое, но емкое – с конца 80-х до начала 90-х. Но отец Романа им не воспользовался. Надо было в это время из армии бежать, когда перестали платить, а он продолжал служить, по ночам разгружая вагоны. И дослужился до отставки и военной пенсии. С военной пенсией можно было жить в деревне – там высоко ценились военные пенсионеры. Особенно на Украине. Там все женщины выстраивались в очередь за такими справными пенсионерами. А в Городе Дворцов военной пенсии на хорошую жизнь не хватало.
Но настоящую нищету уже пережили. Имели дочь-инвалида, которую по причине безденежья не смогли вовремя вылечить от непонятной болезни, Анюта вдруг перестала ходить, стали сохнуть ножки. А когда нужда отпустила – лечить девушку было уже поздно, она так и осталась на костылях. К началу нового века, когда Роман уже оказался в училище, в доме Киселевых воцарилось сытое кладбищенское спокойствие. Мать Романа, Людмила Тимофеевна, медсестра, перестала бегать по уколам и мыть посуду чужим людям. Аннушка получила швейное образование и завела клиентуру.
Настало такое время, когда так называемые силовики и так называемые государственнички все подгребали под себя. Государственнички заказывали проекты, а силовики для них исполняли, делая грязную работу, отнимая, что плохо лежит у ослабевшего хозяина. И все, кто не успел вписаться, автоматически попадали в разряд заводских работяг, даже если завод не работал, даже если они служат в офисе. Это были люди, у которых не было права на маневр. У них не было даже шкафчика с алюминиевым номерком. Они просто толкались на бирже труда, куда иногда звонили сытые заказчики.
Офисным было не лучше. Конечно, они носили под мышкой уже не чугунную болванку весом в пуд, а всего-навсего папку и флэшку, но это был их потолок карьеры. Офисные не сознавали, что они – тоже пролетариат. Ведь их родители еще недавно работали на заводах, стоя в грязи. И нынче, уйдя на нищую пенсию, глядя на своих чистеньких детей,
«Вот если бы на Ромкину жизнь выпала война – она дала бы сыну шанс», – часто думал Прохор Ильич. Во время войны можно выдвинуться. Впрочем, таких, как он, высоких и крепких, убивали в первую очередь. Оставались жить маленькие и юркие особи.
…Отдаленное военно-инженерное училище на краю земли русской для Романа нашлось быстро. В городе Задурийске. Это была родина знаменитых задурийских тигров.
Вариант с противогазом, в котором спят в частях постоянной боевой готовности, Роману не показался привлекательным.
Когда Роман уходил из дома, закрепив на спине походный рюкзак, отец порывался ему сказать что-то, наверное, важное. Но так и не встал с дивана. И только помахал Роману рукой.
С Юлией Роман разминулся. Если бы она вернулась из Парижа чуть раньше, они могли бы столкнуться лицом к лицу на одной и той же улице.
2. Родина задурийских тигров
«Военные училища, как и полвека назад, продолжали производить патриотов. Одноразовые лейтенанты в бою успевали сказать лишь одну фразу: „Вперед, за Родину!“ – и падали замертво. Сколько их было нужно, никто не знал. Но конвейер работал день и ночь».
Дальневосточный город Задурийск Богом был сконструирован по типу термоса. Летом тут все отсыревало от дождей и туманов, которые шли с моря. Зато зимой тут трещал мороз и сохранялся внутри территории до самой до весны.
Ноги в сапогах тоже были вроде как в термосе. Летом они прели в армейской обуви так, что вечерами в казарме дух стоял, ровно скунс духмяный погулял и притаился под койками курсантов. А зимой курсантские ноги мерзли.
Жена начальника задурийского танкового училища, Раиса Хошеминовна, управляла военным институтом тонко, исподволь, по-женски. Курсантов, которые ей нравились, она испытывала в хозяйстве. А хозяйство ее простиралось шире кухни и дальше забора. Она оглядывала хозяйским глазом каждый новый курсантский набор. Глаз у нее был цепкий, врачебный. Проходила вдоль строя, в цветастом платье, вглядывалась в лица. Остановившись против Романа, спросила:
– Откуда, сынок?
– Из Города Дворцов.
– Ах, – вздохнула Раиса Хошеминовна, – всю жизнь мечтала жить именно там. Но родилась тут и умру тут.
Ей бывало скучно, и тогда она устраивала врачебные поверки, заставляя задирать рукава гимнастерок – смотр локтевых сгибов. А также задирать брюки – проверка ножных вен. Раиса Хошеминовна имела романтическую специальность нарколога. Распознав в ком-нибудь из курсантов наркомана, она не спешила отчислять его «за неуспеваемость». Она принималась его лечить пиявками и зеленым чаем. Заставляла читать Аркадия Гайдара для повышения оптимизма. А если духоподъемная литература не помогала и курсант слышал не те голоса, то его отчисляли. В каждом деле есть отходы производства.