Иероглиф
Шрифт:
– Я ничего не взрывал. Не готовил никакой взрыв. Я не могу отвечать за чужие мысли и намерения. Есть люди решительнее меня. Возможно, я вообще даже зря в военное училище пошел, я не умею убивать…
– А Слава Т. показывает, что именно ты был руководителем всей операции, – сказал Полиграф и закурил. Потом полез в ящик стола и достал лист ватманской бумаги. На нем был карандашом нарисован портрет Романа в камуфляжной форме и лихо заломленном берете. Под портретом была витиеватая подпись художника и пояснение: Шаман. Лето 2002 года.
Вот тебе раз!
– Он врет. Шаман другой. Это взрослый мужик.
– Ну, почему же врет?
– Не знаю, зачем он
– Ну, ты особо-то не прибедняйся! В твоем возрасте младшие лейтенанты во время войны еще как руководили! В атаку людей поднимали.
– Зачем вы все нам врете?! Лейтенанты поднимали людей в атаку первый и последний раз, – сказал Роман и вытер слезы. – Мне отец рассказывал. «В атаку! За мной!» И через десять шагов – все, пуля. И труп молодого лейтенанта. Это вся его роль. Солдаты – пушечное мясо. Младшие командиры – запал в пушке. Младший лейтенант же не планировал операцию. Он просто умирал за родину.
– Но ты мог предположить, что кто-то из ребят, которые ходили в твой кружок, воспользуется знанием, которое ты им даешь, и применит его на практике?
– Мог. Только научиться делать взрывчатку может каждый и без меня. Книг полно на эту тему. Учебников. Рыбаки взрывают. Строители взрывают. Все взрывают. Я не несу ответственности за намерения людей.
Следователь поскучнел. Замолчал. Допил чай. И спросил:
– Что ж, получается, ты ангел, а не человек, и за тобой вообще никакой вины не числится? Ты никого не соблазнил своим знанием? Никого не повернул на тропу насилия? Тогда почему ты оказался там, в доме культуры, в кружке этом опасном? Почему там не оказался Петр, твой друг?
– У Петра отец неподалеку, который ему присылал деньги и продукты. Петру не надо было зарабатывать на пиво и водку – дедов поить. Вот и все.
– Допустим, допустим… но все-таки ночью, в глубине души, неужели ты не каешься в том, что преступил черту?
– Не каюсь. Мне не в чем каяться. Я не преступил.
– Уведите его, – сказал Полиграф. И когда Роман был уже на пороге, буркнул ему в спину: – Те, которые страху не имуть, погибнут первыми.
Утром после поверки в VIP-камеру поселили нового подследственного. Это был Т. Увидев его, Роман буквально застонал. Он понял, что это и есть очная ставка. Очистительная клизьма.
«Что же ты сейчас расскажешь этим китайцам? – испугался Роман. – И как ты будешь смотреть им в глаза?»
Слава Т. кивнул Роману, присел на шконку, надвинув поглубже свою кепку с козырьком. И заснул.
Вечером в камеру зашел охранник, передал для Т. бумагу и карандаши.
Т. в своем углу сидел и рисовал.
– Эй, – сказал Роман, – ты зачем нарисовал меня в берете и камуфляже? Я никогда так не одевался. Ты ничего не перепутал?
– Меня попросили, – коротко ответил Т.
– Кто?
– Следователь. Он попросил нарисовать всех, кого я знаю, в берете и в камуфляже.
– Дурак, что ли, совсем? – взбесился Рома.
– Ага, – сказал Слава Т. – Нет смысла запираться. Они все знают. Пора делать тюремную карьеру.
– Я пас, – сказал Рома. – Тебе что шьют?
– Притон колдуньи, – сказал Т. и выразительно кивнул в сторону китайцев, мол, не надо при них про китайский рынок. И Слава Т. рассказал: – Недавно, перед самой посадкой, я встретил возле рынка кришнаита. Он втюхивал свою книгу пьяному гражданину… Я сказал гражданину: «Они сектанты, уйдите, не доведут до добра». Мужчина ушел. А кришнаит рассмеялся и обнял меня.
– Блядь, – сказал Роман. – Ты конченый кретин. Перед тобой перспектива на двадцать пять лет в лагере. Будешь там изучать религию. И варежки шить.
– Я готов. Кстати, я дошел до всего своим умом. Не ты меня выучил. Я сам изгадил два китайских будильника. Два кэгэ аммонала и два детонатора, короче, скрепил эпоксидной смолой. Пень, под который мы закопали баночку, был мне по плечо, а в обхвате чуть больше моих рук. Но это не помешало расколоть его в щепки. Тренировка удалась. На китайском рынке я купил зажигалку и скотч. Потом по объявлению в газете нашел центр черной магии. Я постучался в стальную дверь. Золоченая вывеска, мраморные ступеньки… Ведьме я сказал, что меня бросила девушка. Надо бы вернуть. Когда я прощался, ведьма, посмотрев на мой вид, спросила: «А у нас после вас ничего не взорвется?» – и сама рассмеялась над своей шуткой. Обойдя здание, я почувствовал, что земля дрогнула, и услышал грохот взрыва…
…На прогулке Славы Т. уже не было. Не вернули его в камеру и после обеда. И вечером он не пришел.
Китайцы будто и не заметили, что шестой исчез. А через день Роману неожиданно принесли передачу с воли. Это был большой шмат сала, завернутый в белую тряпку, и большой батон хлеба домашней выпечки. Тюбик зубной пасты и зубная щетка.
Хлеб с салом ели всей камерой понемногу. Деликатес. Отломав очередной кусочек хлеба, Роман увидел маленькую бумажку, быстро вынул ее и зажал в кулаке. Позже, отправившись в сортир по малой нужде, развернул бумажку и прочитал: «Бог милостив. Держись». Сразу подумал о Петре. Вытер слезы. Слишком часто стал плакать.
Еще две недели прошли в терзаниях: Романа никто не вызывал на допрос. Из дому не было ни письма, ни денежного перевода. Государственный адвокат сказал, что скоро будет суд и пора вырабатывать тактику поведения на суде. Опять советовал каяться и просить снисхождения ввиду того, что перворазник. И Роман сдался: решил ограниченно признаться в содеянном, надеясь на милость суда.
«Отсижу лет десять и выйду. Черт с ними, с родителями, раз они забили на меня». Роман вспомнил Петькину молитву и несколько раз мысленно произносил ее перед сном.
И наступило утро последнего дня. Накануне было сказано, что к суду все готово. После поверки и завтрака в дверь камеры заглянул охранник и безразлично объявил:
– Киселев! С вещами!
Роман беспомощно взглянул на оставшихся в камере китайцев и неожиданно для себя произнес:
– Крепкого Духа, Мудрости всем желаю! Слава Богам и Предкам наша!
И вышел за порог.
…Спустя два часа Роман будет стоять на улице за воротами тюрьмы. Один. Без конвоя. Без единой копейки денег. На свободе.