Иглы в воде
Шрифт:
Он посмотрел на меня и улыбнулся мягко.
– Чего ты?
– Миша, ну поговори со мной!
После некоторого молчания он буркнул:
– Задавай тему.
Так стало очевидным, что один из реальных моих персонажей простил мне писательскую дерзость.
Миша никогда больше не заговаривал со мной о рассказе, от других только я слышала, что друг был против знакомства остальных с занимательной историей. При нём никто не читал, но без него, дорогой читатель, почти все с моей помощью успели выпить шот малиновой настойки и ничего крепкого и горького в ней не нашли.
Миша ухмыльнулся.
– Что такое? – неужели не прошла душащая его ярость.
– Ромашковый? –
– А каким он был? Не ромашковым разве? – наконец я закончила бокал.
– Пакетированный чёрный. Самый обычный.
Может быть, для красного словца я и добавила от себя эту деталь. Честно, не помню, но почему-то действительно кажется, что чай, который он пил в промежутках, был ромашковым. Да и потом я не вижу ничего плохого в таком напитке, он не умаляет мужского начала, если смотреть на вопрос с этой стороны.
– Как твои походы в библиотеку поживают? – я старалась разукрасить свой вечер.
Миша посмотрел грозно, будто спрашивал: ты не успокоилась ещё?
– Но ты ведь сам говорил, что в свободное время любишь почитать книги в Публичной библиотеке… – я сложила руки в замок и спокойно продолжала следить за ходом матча, точно загипнотизированная.
– Я больше ничего тебе рассказывать не буду.
– Но как-то же нам придётся общаться, – признаться, меня друг не мог напугать своими резкими словами. В глубине души я ощущала к себе глубокое расположение. И шутка ли, как раз благодаря рассказу оно всё росло в Мише.
Потом в бар пришла наша знакомая Катя. Ей было девятнадцать. Юный хипстер с большими глазами, точно из аниме. Она всегда носила бордовую шапочку, даже в помещении.
– Садись, дорогая, – я освободила своё место и передвинулась демонстративно на один стул. – Миша так рад тебя видеть! – Друг покачал головой и прищурил глаза: теперь он был готов к любому моему трюку.
Малышка болтала без умолку. Признавалась, что друзей у неё нет, и вообще жить в Петербурге одиноко. Пошло шутила, хотя ей это совсем не шло, но девочке казалось – вполне, так сказать, подходило стилю заведения. После пинты она решила выпить малиновой настойки, и я тут же заметила, как правая часть её лица покрылась крупными пятнами – аллергия танцевала зловещую ламбаду. А крошка так опьянела от напитка и разговора с моей образной настойкой, что совсем не замечала надвигающейся опасности.
Оказывается, даже один шот принятого может быть провокационным и ядовитым. «Как символично» – пронеслось в моей голове. Я внимательно посмотрела на Мишу. При принятии самого себя, всего лишь стопки (и ту не допил), ему стало физически плохо. Он так отравился, что больше никогда не желал пить малиновую настойку в моём исполнении.
– Катя, – шепнула я на ухо малышке. – У тебя аллергия, будь осторожна.
Дальше я накинула пуховик, медленно повязала шарф, посмотрела на себя в зеркало и остановилась на мгновение. А что, если бы мне показали такую настойку? Как бы я отнеслась к подобному?
А мне, на самом деле, всё равно. Пусть я не переживала период наркомании или беспробудного пьянства в своей жизни, за спиной нет тяжёлых расставаний с мужчинами, мне всё равно. Наверное, потому что я никогда никого не любила, не успела открыть в себе глубинное сострадание и нежность. Да, как была холодной, так и осталась. И ведь все эти настойки, они не о тех людях, о которых гласит первое предложение каждого рассказа, они обо мне – каждая. Шифр, который стоит принять.
Описав Мишу, я описала себя. При соприкосновении с человеком, когда он кажется тебе интересным, ты перестаёшь на какое-то мгновение воспринимать, инициировать себя собой, ты и есть тот
И потом, главное, что содержалось в шоте, это уважение к непростому пути, по которому официант двигался, так же, как и мы все. Это его дорога, и он старался быть честным – меня это привлекло.
Мы переглянулись. Миша улыбнулся и я – в ответ. Да, наш конфликт потух. Осадок от выпитой настойки остался, но хорошо, что он есть. Определённо.
Единственное, что я не в силах понять, но стараюсь к этому относиться как к данности, так это следующее. Почему именно он, именно в этот промежуток времени открылся мне и показался настойкой… Что заставило включиться мою голову? Этого я понять не в силах. Остаётся успокаивать себя: в истории нет сослагательного наклонения, значит, так надо было. Ключевые слова, между прочим, и если в них вдуматься, становится хорошо, как после принятия транквилизатора. Почему? Так ведь кто-то берёт изначально на себя ответственность, кто-то обладает большей инициативой, чем ты в твоей же жизни. Значит, есть право на ошибку, есть и право на заблуждение.
Мои иголки в воде. Я тяжело переношу соприкосновение с вами. Вы все прекрасны по-своему, и так сложно об этом говорить, но невозможно не говорить, потому что люблю вас, как могу.
На травах
Не знаю, как его зовут.
К тому моменту, когда пожилой человек показался мне настойкой, мы находились в присутствии друг друга минут двадцать.
То был зимний вечер. Я не знала, чем себя занять, пока не наткнулась на красивый пост в одном приложении. В нём шла речь о лекции про кино, и не простое, а андеграундное, словом, не для всех. А я давно, признаться, хотела открыть в себе подобную черту – быть не похожей на большую часть ровесников. Да, я была не против начать разбираться в кино. Почему бы не сейчас, если всё к тому располагало?
Я вышла из дома, медленно побрела по дорогам, заваленным снегом. Мои сапоги утопали в белом одеяле. Справа, слева, позади меня с грохотом проезжали снегоуборочные машины, создавая некую сумятицу на улицах. Мы, прохожие, не понимали, куда идти, дабы не попасть под колёса и не наступить нечаянно на ногу мимо проходящего человека.
Дышалось свежо. Даже чересчур. Виной тому была не зима, скорее, мятная конфетка, что очутилась во мне прямо перед выходом из дома. Такая вкусная. Но на улице – чудовищно опасная. Вот я шла и думала, как бы не заболеть и не попасть под машину. Сапоги предательски скользили, пару раз мне казалось, сейчас упаду. Приходилось останавливаться, чтобы набраться сил и вновь ринуться в бой со стихией. Пока стояла – улыбалась, как дурочка.
Снег попал в носки – как мокро и холодно. Жуть! Лёгкие, глотка, гланды слились в одно целое, а сплотила их синтетическая мята. В общем, я не подготовилась к выходу из дома и пожинала от метра к метру соответственные плоды.
Показалась остановка. Я нащупала в кармане сорок рублей – от металла руке стало ещё холоднее. Как хорошо, что через секунду появился автобус, он так красиво и заманчиво светился жёлтыми буквами. Моё спасение.
Дороги Петербурга (как это бывает всякий раз при первых признаках морозного сезона) оказались совершенно не готовы к нашествию стихии. На дорогах мигом образовались пробки. Автобус застрял в пяти метрах от остановки и упрямо не хотел открывать свои двери, пока до неё не доедет. Я стояла минут десять и сверлила взглядом, полным отчаяния и мольбы, стоящий так нелепо автобус, и думала – а не лучше бы было остаться дома и продолжать ничего не делать, но зато находиться в тепле?