Игра в ОГОГО
Шрифт:
— Против него лично ничего не имею, — объяснил бабайкер. — Мы убиваем бутылки.
Марго осторожно подошла к сетке лифта по хрустящей каше и заглянула. Ян лежал в углу, скорчившись и натянув на голову ворот куртки. Когда Марго его позвала, он шевельнулся, но не ответил. На пол лифта с его воротника посыпалась стеклянная крошка.
— Выходи, Ян, — попросила Марго.
— Лучше пусть не выходит, — предупредил красивый бабайкер, — Я его поколочу.
— Да за что, за что?
— За бутылки. Он их собирал и сдавал. Знаешь, какую потом гадость туда разливают?
— Ну, какую? — пошла на него Марго, уперев руки в бока.
— Ты в химии разбираешься? — агрессивно продолжал бабайкер.
— Нет! — гордо ответила Марго, — Не разбираюсь!
— А я разбираюсь, — сказал бабайкер. — И знаю точно, что в подвалах Перекатиполиса вместо пива разливают по бутылкам настоящий яд.
— Как, яд? В смысле, насколько яд — совершенно яд? — слегка растерялась Марго.
— Он, конечно, не сразу, но убивает. На вкус — пиво, но от него начинается необратимый некроз внутренних… В общем, все внутренности гниют, и через месяц наступает конец. Смерть, то есть.
— И поэтому ты хочешь его избить? — немного помолчав, сказала Марго.
Бабайкер кивнул.
— Я тоже собирала бутылки. — сообщила она. — Меня тоже вроде полагается избить. Но ни я, ни мой спутник про… этот… некроз… ничего мы не знали. Вам не тележки выслеживать надо, а бить тревогу, извещать население и искать подпольных разливателей отравы по бутылкам.
— Послушай, брат Мед-одиннадцать-ноль-шесть, — выдвинул инициативу один из бабайкеров, обращаясь к собеседнику Марго. — Может, нам и ее в лифт запихнуть?
— Не стоит, брат Ец-семьдесят восемь-два, — без эмоций ответил красавец-бабайкер, — ей люди дороже бутылок, ты разве не слышал?
И не успела Марго ахнуть, как бабайкеры разобрали сложенные у подъезда велосипеды и, оседлав их, помчались по улице. Их седые парики лихо развевались, брат Мед что-то крикнул на прощанье, но Марго не расслышала.
Ян уже высунул нос из лифта, когда Марго обернулась. Роняя осколки с воротника и рукавов. Напуганный, но невредимый, он подошел к Марго и сказал:
— Они все тут поразбивали. Придется снова собирать.
— Неэтично, — возразила Марго. — После нашей беседы я к бутылкам не притронусь. Как можно обрекать соотечественников на некроз!
— А на что же мы жить будем? — спросил Ян.
— Пойду на Холм, строить Монумент… Или… Ну, в общем, ничего, проживем как-нибудь.
— Марго, я все же думаю…
— Яник, — прервала его Марго. — Если они нас второй раз поймают, будет очень плохо. Вероятно, мы умрем жалко и скоропостижно. Причем дважды умрем — один раз за бутылки, второй раз за неискренние речи, произносимые с напускной искренностью.
Яник не поддержал Марго и с нескрываемоой жалостью стал вытаскивать тележку из подъезда. Марго ему не помогала, она тоже испытывала нескрываемую жалость, однако совершенно по другому поводу. И Ян понял это, когда услышал:
— Шел бы ты, Яник, к своей Росянке. Она тебя приголубит. А Я человек жестокий, неласковый.
— Марго, — удивился Яник.. — Ты это из-за бутылок? Обиделась? Ну ладно, не буду я собирать
Вместо того, чтобы ответить, Марго просто ушла.
Ян досмотрел до конца, как она шагала, шагала и пропала за углом. Потом достал из карманов уцелевшие бутылки, сложил их на тележку. Но только он сделал несколько шагов, толкая тележку перед собой, как страшная мысль пришла ему в голову. Ян понял, отчего им с Марго поначалу так везло с бутылками — бабайкеры переловили всех остальных бутылко-сборщиков и либо поколотили их, либо напугали… Об остальном Янику думать было тяжело.
3. УЧЕБНАЯ ТАЙНА
Кусок ветра застрял в черном кульке. Пластиковые бока были припудрены дорожной пылью. Кулек выкатился из-за угла, завертелся по-песьи на тротуаре, потом застыл, заполнился очередным дуновением и будто устало задышал. Порванные ручки дергались лохматеньким хвостиком. Будто из другого города прибежала собака и присела отдохнуть.
Левкой запахнул шинель, стараясь не впустить за ворот порыв ветра. На месте погон у него были еле заметные дырочки, но он понимал, что шинель все равно оставалась офицерской, из благородной ткани, ладно сшитая по его фигуре.
День Исчезания он встретил на гауптвахте, разжалованным в рядовые за то, что не захотел подчиниться приказу. Приказ состоял в том, чтобы… Давайте не будем об этом, Левкою грустно вспоминать, да и теперь, в принципе, неважно, в чем состоял этот приказ. Главное, что сорванных знаков отличия оказалось достаточным, чтобы он не исчез, как все остальные офицеры. Но именно из-за этого он и не узнал ничего о Принципе Исчезания.
Бывший капитан Двадцать Третьего Дозорного отряда Перекатиполисского гарнизона потратил три дня, чтобы сломать дверь своей тюрьмы и выйти на волю. Вид опустевшего гарнизона напугал его до полусмерти. Предполагая что угодно — от эпидемии до военного переворота, Левкой несколько месяцев паразитировал на кухонном складе, затем, убедившись в безопасности передвижения за пределами гарнизона, отправился из Недополиса (пригорода, где располагался гарнизон) в Перекатиполис. Еще несколько недель бывший капитан Левкой прятался по подвалам перекатиполисских окраин, не вступая в контакт с населением. Когда закончились пайки, унесенные им из Недополиса, Левкой вступил в контакт с населением, живя мелким воровством и ночными грабежами.
Несколько минут назад он попытался ограбить случайного прохожего, который катил рядом с собой велосипед с погнутым задним колесом и прихрамывал, понурив седую голову. Старик, однако, не испугался выросшей перед ним фигуры в длинной шинели, и Левкой встретил яростный отпор. В результате левый глаз бывшего капитана Дозорного отряда заплыл, а правым глазом, уже лежа на мостовой, он разглядел, что прохожий вовсе не старик, а очень крепкий юнец в седом парике. Ослабленный скитаниями и подвальной жизнью Левкой не посмел продолжать ограбление и попытался отползти. Но юнец заставил его подняться и, подталкивая в спину, повел в логово себе подобных.