Игра
Шрифт:
Теперь он отчетливо услышал, что отпирали дверь его темницы. Лэм рывком уселся.
В камере не было освещения. Там всегда было темно, но два раза в день ему приносили воду и похлебку, и это помогало ему следить за временем. Он знал, что было уже поздно, может быть, близко к полуночи. Окончательно проснувшись, он вскочил на ноги, готовясь встретить друга или подосланного убийцу.
Дверь распахнулась, и камера залилась ослепительным светом. Заморгав, Лэм заслонился рукой от света факела, но успел заметить тюремщика и стоявшую сзади фигуру в плаще с капюшоном.
Послышался шелест
Катарина шагнула в камеру. Она держала фонарь. Завидев Лэма, она застыла. Они глядели друг на друга. Тюремщик ухмыльнулся и быстро закрыл за Катариной дверь.
— Лэм, — хрипло сказала Катарина. — О Господи! Как вы себя чувствуете?
Она показалась ему созданием неземной красоты. Ангел небесный и земная обольстительница одновременно. Лэм не в состоянии был ни вздохнуть, ни пошевелиться. От ее присутствия его пронзила невыразимая боль. Он напомнил себе, что она только использовала его, чтобы помочь своему отцу. Неискренняя, лживая предательница. Конечно, она не могла любить сына Шона О'Нила, она сама ему это сказала.
— Что вам нужно? — сказал он. В маленьком каменном помещении его голос прозвучал очень громко. Он старался не замечать ни ее красоты, ни явного сочувствия в глазах. Ни этого, ни еще чего-то большего, чего просто не могло быть.
Она хрипло прошептала:
— Я хотела вас видеть.
— Зачем?
Она наклонила голову, но он успел заметить блеснувшие в ее глазах слезы.
— Зачем? — снова потребовал он. — Разве вы не довольны тем, что меня скоро постигнет участь всех пиратов?
Она посмотрела на него, смахивая слезы. Он поднял руку, сжатую в кулак.
— Разве вы не довольны, жена, что ваш муж, сын Шона О'Нила, вскоре умрет? И предоставит вам свободу, чтобы завлечь в свои сети благородного и безгрешного Джона Хоука. Если вы этого уже не сделали.
Она прикусила губу, печально глядя на него. По ее щеке катилась одинокая слезинка.
— Мне очень жаль. Он окаменел.
Она повернулась и подняла руку, чтобы стукнуть в дверь, вызывая тюремщика.
— Не надо! — воскликнул он, бросаясь к ней и хватая ее за руку. Она не шевельнулась.
— Катарина! — страдальчески прошептал он. Теперь ему было безразлично ее предательство. Осталось одно — она здесь, настоящая Катарина, не воображаемая, и она сказала, что сожалеет. Все же он романтичный болван. — Катарина, почему вы пришли? — с надеждой спросил он.
Она медленно повернулась к нему. Их тела почти соприкасались.
— Я пришла сказать… я не хочу, чтобы вы умирали, — чуть слышно произнесла она.
Надежда захлестнула его.
— Вам не все равно?
— Да… Лэм, — сказала она, дрожа всем телом. Он протянул руку и обхватил ладонью ее лицо — это единственное на свете лицо, которое являлось ему много лет, с того самого дня, когда он впервые увидел ее. Он был грязен и оборван, но удержаться от того, чтобы ее не поцеловать, оказалось невозможно. Он коснулся ее губ своими, осознавая теперь жаркую неодолимую силу своей любви, любви, в которую он отказывался верить, которой не желал, любви, рабом которой он стал
Губы Катарины дрожали под его губами.
Лэма охватила страсть — жаркая, огромная. Сотрясаемый ею, он обхватил плечи Катарины, думая только о том, чтобы взять ее, завладеть ею, приковать к себе силой и мощью своего тела точно так же, как она приковала его своей красотой, своей гордостью, своим умом и решительностью.
— Катарина, я хочу вас.
Еле держась на ногах, она впилась в его плечи, прижимаясь к нему всем телом, заглядывая в его глаза, шепча его имя и бесконечно повторяя:
— Да, да, да.
Он обхватил ее руками, со стоном прижимаясь лицом к ее шее, наслаждаясь жаром, пульсирующим между их телами. Он мог умереть, несмотря на свою решимость остаться в живых.
— Лэм, я так боюсь. — Покачиваясь, она прижималась к нему, целуя его лоб, зарываясь пальцами в его волосы. — Я хочу вас, милый. Я не могу жить без вас.
Все преграды, которым он окружил свое сердце, рухнули от ее слов. Лэм заглянул в ее зеленые глаза. Это было не притворство, не игра. В ее глазах бурлило желание и еще что-то, гораздо более сильное. Нечто вечное, нечто необратимое. То, чему с самого начала суждено было случиться. Нечто, предопределенное судьбой, против которой бессильны два человеческих существа.
У него готовы были вырваться слова: «Я люблю вас. Всегда любил, и всегда буду любить».
Он жадно накрыл ее губы своими, его руки не менее жадно ощупывали ее всю, исследуя каждую линию ее тела, наслаждаясь ею. Его ладонь прижалась к ее животу, и он вдруг замер.
Живот был твердый, круглый и выступающий.
— Да, Лэм, у нас будет ребенок, — то ли засмеялась, то ли зарыдала Катарина.
Он поднял голову, недоуменно глядя ей в глаза, в то время как его ладонь еще несколько раз погладила ее выпуклый живот. Он выглядел ошарашенным.
— Мой ребенок, — хрипло прошептал он. Сквозь завесу шока проникло пронзительное ощущение радости: Катарина носит его ребенка.
Их глаза встретились, и хотя она плакала, на ее лице светилась улыбка.
Его радость угасла. Он уставился на нее, вспоминая свое детство — все, до мельчайших подробностей.
— О Господи, — сказал он, разрываемый ощущениями неизбывного счастья и полной безнадежности.
— Вы не рады. — Ее улыбка пропала.
Он отступил на шаг.
— Вы не понимаете. — Он вдруг снова стал мальчиком, которого переполняла боль, снова слышал жестокие, издевательские поддразнивания: ублюдок Шона О'Нила.
Она дотронулась до него.
— Я понимаю, Лэм, и я защищу этого ребенка. Он не будет страдать, как страдали вы, клянусь вам.
— Вы не можете помешать свету презирать его, и вам ничем не изменить того факта, что он мой сын.
Она ничего не сказала.
— Что вы собираетесь делать? Она побледнела.
Он снова вспомнил ее предательство, вспомнил, до чего она умна, до чего решительна.
— Что вы задумали, Катарина?
— Королева в ярости. Хоук говорит, что вас повесят. Хоук. Джон Хоук, ее другой муж.