Играть третями

Грим

Трубка потухла. Он отложил длиннейший чубук. Было накурено.

– Людей хоронят прямо в сугробах. Мертвые души оживают и ошиваются по ночам, - доложил Рылеев (был он отчасти мистик).
– У меня такое предчувствие, господа, что как только мы прекратим метать, так декабрь и закончится.

– Вы ж и затеяли, господин подпоручик, это мы уж потом...

Но прекратить игру никто не хотел. И дело даже не в том, что кушем была сама Россия - азарт пьянил.

– Объявляйте же ставку, поручик, -

поторапливал банкомет.

Ржевский поставил на карту самодельную фишку, на которой значилась Могилевская губерния. Толстой отвечал Оренбургской. Её и Орловскую ему только что Рылеев просадил.

Поручик аккуратно подрезал картой колоду. Американец перевернул.

– Плие!

Налево легла дама пик, направо - червей.

У поручика была десятка. Американец сбросил дам и продолжил метать.

На четвертом абцуге граф половину могилевской губернии присоединил ко своим, а на следующей метке поручик ее вернул и удвоил куш.

Вошел лакей и встал у стола с подносом.

– Э, что там у тебя? Картошечка? И это всё?

– Так ведь всё, почитай, съедено, - сказал служивый.
– Кроме картошечки. И истопники жалуются: дров нет.

Продовольствие, действительно, подходило к концу. Шампанское кончилось, пришлось перейти на мадеру. Обоз с дровами где-то застрял или же был разграблен Дубровским.

– Сложность ситуации еще и в том, что она очень проста. Пропитания нет, дрова на исходе. Народ убегает туда, где декабря нет, - сказал Американец.

– Продажа Аляски временно поддержит бюджет, - внес предложение Ржевский.

– Жалко, брат, алеутов. Они такие доверчивые. Я объявился царем морским - они и поверили. Пропадут, чай, без нас.

– Чукотка с Камчаткой продлят существование. Можно продать выгодно, если повезет.

– Элемент везения, конечно, должен быть, но не все ж нам рассчитывать на этот элемент, - сказал Рылеев.
– Один раз нам уже повезло. Однако вы забыли, господа, что Сибирь мы сами под ссыльных да проигравших, да под удалившихся отдали. Говорят, над Сибирью и вовсе не было декабря?
– полувопросил он.

– Был, но кончился в свое время, - ответил Толстой.

– Обещали к апрелю Думу собрать...

– Где он, апрель?
– вскинулся Ржевский.
– Да и нет никого, думать кроме нас некому. Мы и есть Дума. Кстати, 'Думы' твои, Рылеев...

Правила штосса не возбраняли обсуждать посторонние темы, не имеющие отношения к игре. Тем более, что другого времени на решение государственных проблем не было. Метали банк с обеда и до утра. Несколько времени похищал сон.

– Вы уверяли, Рылеев, что нас безусловно поддержат декабристы Финляндии, - сказал Толстой.

– Финляндия от нас отторгнута. Генерал-губернатор Закревский диктатором себя

возомнил и провозгласил. Польский Патриотический союз откололся вместе с Польшей. Коломёты разместили в непосредственной близости от наших границ. Орудие, конечно, не столь разрушительное, как артиллерия, но дальность полета дреколья в десятки раз превышает дальность ядра.

– Как сказал наш милый поэт...

– Я вам не милый.

– Да я и не о тебе. Ну вот, сбил...
– Ржевский поскреб лысеющую макушку.
– Я что-то хотел из Пушкина...

– Я, господа, поручил Авдотье с нашим Африканцем снестись. Письменно. Сорочьей почтой, - обернулся граф к поручику Ржевскому, предупреждая какой-нибудь каламбур в адрес своей цыганки.
– И вот из мест не столь отдаленных дошел стишок.

– И что пишет сей Чародей?
– заинтересовался Рылеев.
– Скучает, наверное? Назад просится?

– 'Нет уж, братцы, я уж тут // В глубине сибирских руд'. Дальнейшее не помню. А знаете ли вы, господа, что его в полиции высекли?

– Ужей понатыкал, - не преминул уязвить Рылеев.

Дверь вдруг приоткрылась, в щель сунулась борода, но тут же вновь убралась. Лакей бросился посмотреть.

– Народ. Ходоки пожаловали, - объявил он минуту спустя.

– Надоел мне этот народ. И что ему надо? Пришел составить с нами конвент?
– сказал Ржевский.
– Народ есть слабое место этой страны. Тяжкое наследие, оставшееся нам от царизма.

– Народ, господа, воспитывать надо, - возразил Рылеев.
– Строить воксалы, банки...

– Хотя бы бани построить ему, - в скобках заметил Американец.

– Народ воспитанию не подлежит, потому что подлец, - заявил Ржевский.

– ...Ликвидировать первым делом безграмотность. Довести до каждого 'Полярную звезду'.

– Это ты правильно про 'Звезду'. Неграмотного еще обмануть надо, а грамотный сам обманется, - сказал Толстой.
– Ну, что, престолонаследники, с народом делать будем?

– Пороть, пороть и пороть, - стоял на своем Ржевский.

– Вели, голубчик, пускай войдут, - распорядился Рылеев.

Вошел народ, недоверчиво озираясь, кланяясь. Было народу четверо.

– Явите божескую милость... жать пора, а у нас не сеяно. Опустите с Богом в Сибирь, коль мы вам не нады, - разом заговорили трое.

Четвертый продолжал все более недоверчиво озираться.

– Нады-нады, и даже рады вам, - ответил Толстой.

– Снимите хотя бы туман.

– Даровали свободу им. Когда бы сами еще дорвались?
– ворчал Ржевский.
– Запереть границу на ключ и колючую проволоку.

– Попрали нашу свободу со всех четырех сторон... подперли кольями... туману нагнали...
– бормотали трое.