Игрок
Шрифт:
Он все еще улыбается, но так грустно и чуточку удивленно.
— Вы всего лишь человек. Вы не можете быть радостной и счастливой всегда, — говорит он мягко.
— Но я могла отказаться оперировать. Это было в моих силах. И все же, несмотря на предчувствия, сделала первый надрез. Итог? Пятнадцатилетняя девочка просто взяла и истекла кровью. Так было ли пресловутое «все возможное»?
Мы сидим, глядя друг другу в глаза не меньше минуты, а потом он отводит взгляд первым и задумчиво произносит:
— Не
Эта фраза могла бы выиграть статус иронии года! Рассмеявшись, сжимаю пальцами бокал. Алкоголь уже заретушировал действительность, смазал шероховатости окружающей реальности, и все такое прекрасное — особенно мой собеседник — что, видимо, пора домой.
— Мне, наверное, нужно ехать. Проводите меня до такси, пожалуйста, — прошу, спрыгивая с барного стула и чуть покачиваясь в попытке устоять на ногах.
— Разумеется, — отвечает мужчина, оставляет бармену пару купюр, а потом на всякий случай подхватывает мой локоть. Его твердая рука дарит иллюзию безопасности, а прошлые откровенности заставляют воспринимать расставание как ошибку. Наши взгляды встречаются всего на несколько мгновений, в течение которых безумно хочется продолжить эту ночь, попросить его остаться со мной, воспользоваться всем, что есть в этом мире хорошего. Сегодня. Когда я заслуживаю. Когда это так нужно. Хотя, почему бы и не завтра, не послезавтра? Не думаю, что он способен разочаровать… Вот только это чистое использование, которого не заслуживает никто. Среди серой массы я разглядела в нем свет, к которому потянулась с жадностью черной дыры. А он… откликнулся, выслушал, позволил чему-то срастись. Возможно, он не врач, но лекарь точно, ведь рядом с ним мне стало легче. Сломать такое было бы преступлением. Я никогда себе подобного не позволю. Никогда.
— Нет? — спрашивает он, улыбаясь уголком губ.
— Нет, — с облегчением выдыхаю я, отчего-то обрадовавшись тому, что он все понял. Будто это лишний раз доказало, насколько верным является мое впечатление.
— И правильно.
Мы шагаем сквозь людный бар, уже не привлекая ни одного взгляда. Пришли по отдельности, а ушли вместе, ну и что в этом странного? Для чего еще нужны бары? Наши жизни теперь настолько изолированы, что встретить близкого человека более не норма — исключение из правил. А осуждение все больше походит на роскошь, которую себе могут позволить разве что гордые своим одиночеством снобы… И тем не менее это именно тот случай, когда все злоязычники неправы.
Машина с шашечками припаркована неподалеку от бара, и далеко идти не приходится.
— Прощайте… — говорю. Возможно, я ожидала от него какого-то жеста, короткого поцелуя, но щелчок двери машины подсказывает, что напрасно. И, даже не подумав расстроиться, я сажусь в душный салон. Вот так. Без имен и…
— Прощайте, — улыбнувшись, говорит мужчина, и захлопывает дверь.
Только спустя два квартала понимаю, что даже не подумала обернуться и проверить, смотрит ли он вслед. Я ушла вовремя.
ГЛАВА 2 — Решка. Однажды в темноте ночи
— Код синий, код синий! Скорее, мы теряем его!
— Электроды! Заряжаю на двести! Разряд…
— Черт,
Жен
Мне выпадает решка.
Спрятав монету в карман и набравшись решимости, подношу к носу и губам маску, а затем толкаю дверь операционной. Этот лоскут утешает едва ли не больше, чем расстояние, отделяющее от стола. Обозначенная парочка — лучшие помощники в попытке скрыть от коллег то, что я в совершеннейшем смятении. Хирургическая ординатура порой напоминает мне гонку, в которой каждый неаккуратный поворот может привести к сходу с трассы, а уж отказ от участия и вовсе заставит конкурентов улюлюкать от восторга. Я так часто приходила к финишу первой, что мое сегодняшнее поведение тянет на маленькую местную сенсацию, и последствия настигнут. Можно даже не сомневаться. А я вывернула руль, и лечу кувырком навстречу всем опасностям, которые ждут с распростертыми объятиями.
— Доктор Горский, вы были правы. Я не могу сегодня вам ассистировать. Прошу прощения, — стараюсь заставить голос звучать уверенно и сильно, хотя внутри все дрожит и волнуется. Ветер сменился, и семибалльные волны недовольства собой треплют маленькую крошечную сбившуюся с курса шлюпку.
— Надеюсь, у вас есть причины, доктор Елисеева, — весьма спокойно воспринимает мой отказ Горский. Хотя, возможно, его гнев мне точно так же не виден за налобным фонарем, как ему — мое отчаяние за маской.
— Да. — Боже, что я несу? Нет-нет-нет, умоляю, забудьте, возьмите меня на операцию, не дайте разрушить собственное будущее! Монета, я ведь поставила его на монету, и все происходящее теперь значит не более чем каприз взбалмошной избалованной девицы! К горлу подкатывает горечь, и очень хочется плакать.
— Все в порядке? — чуть хмурится он, вглядываясь в ту часть лица, которая открыта. Мне очень хочется спросить, что же можно сегодня там увидеть. Вы заметили сходство с другими своими пациентами, доктор? С девочкой на столе, которой уже подарена искусственная безмятежность? Или для того, чтобы его узреть, все-таки нужно усыпить и разрезать?
Едва заметно качаю головой.
— Побеседуем после операции. Вы свободны. Да, и найдите мне другого ординатора.
Из операционной я буквально выскакиваю, не переставая удивляться своему смешному упрямству. Глупая, глупая девчонка. Отдаю в руки других людей собственное будущее… Свое. И девчушки. Ассоциации — штука сложная. Только мы видим малейшее сходство — сразу начинаем искать в этом судьбу, а то и звоночки сверху. Я сравниваю себя с ней, тут даже дара ясновидения не нужно…
— Неужто испугалась, Принцесска? — спрашивают у меня, отрывая от невеселых мыслей. Знакомимся: Леонид Архипов, ординатор, закрепленный за отделением общей хирургии, но давно мечтающий подвинуть меня в нейро, а ныне — всего лишь проходящий мимо. И, прости Господи, какая ж то жалость! Нет, он не плохой парень, совсем наоборот; мы даже пару раз зависали вместе после особо сложных дней, выплескивая друг на друга все свои беды и невзгоды и никогда впоследствии этим не пользуясь, но, дьявол, здоровую конкуренцию никто не отменял. И он — последний человек, которого я хотела бы встретить. Однако первый, кто нужен девочке на операционном столе, потому что зануден настолько, что знает назубок все операции.