Игрушка
Шрифт:
Вынужденная эмиграция крутой поворот совершила в сознании Чарноты. В свои сорок лет он как будто заново родился под тяжестью судьбы русского эмигранта начала двадцатого века.
После того, как ему вместе с Голубковым удалось разыскать в Париже Корзухина и отхватить у этого скупедона через карточную игру достаточно приличный куш, Чарнота с Голубковым вернулись в Стамбул за Серафимой Владимировной. Молодые, проникшись друг к другу симпатией, уехали по Чёрному морю в Россию, а Григорий Лукьянович решил это проделать 10иначе, ибо уже тогда понимал - под своим именем ему в России жизни не будет. Виселиц, как у Хлудова, за ним не было, но Красную Армию бивать приходилось.
Два
Ещё в Стамбуле, когда он расстался с Серафимой и приват-доцентом Голубковым, неуёмная, склонная к авантюре, к деятельности натура Чарноты повлекла его к Артуру (к этому "тараканьему царю") за эмоциями, но уже тогда в сознании Григория Лукьяновича шевельнулось сомнение, выразившееся в мимолётной мысли: "Нужно что-то делать, а то сгину в свои цветущие 40 лет и закопают меня на чужбине; если закопают, а то бросят в яму с отходами и завалят дерьмом", - последняя мысль заставила Чарноту содрогнуться. Но от грустных мыслей его в тот момент отвлекла игра, а когда, проиграв сто долларов, он вышел на улицу, эта мысль вернулась: "Нужно менять жизнь, менять себя, менять окружение. Нужно включать сознание. Да, - усмехнулся он сам себе, - ясность военной организации, военной среды: команда - исполнение; где теперь всё это? А жить, чёрт меня возьми, хочется!"
Столица Франции 1924 года встретила Чарноту более ласково, чем это было годом раньше. От 10000 американских долларов у него осталось семь, но и этого хватило бы для нормальной человеческой сытой жизни в благополучной "столице мира" на протяжении 2 лет. Однако, Григорий Лукьянович уже изменился - отказался от своих барских замашек и как только подошва его стоптанных ботинок коснулась парижской земли - от 11рубаки, гуляки, картёжника и бабника остались разве что эти стоптанные башмаки - он стал другим человеком, он приехал сюда делать дело.
Единственный и последний раз из заначки в 7000 долларов он нанял извозчика, чтобы доехать от Лионского вокзала до улицы Святого Себастьяна, где (ему подсказали ещё в Стамбуле) можно было снять дешёвое жильё. Там он и прожил эти два года. Всё время (исключая время на мелкие подработки) он тратил на чтение книг, которые сначала давал ему один прозорливый меньшевик - троцкист, сбежавший из России потому, что понял: резня неизбежна и проиграет (погибнет) в ней тот, кто резать ближнего не хочет. Затем, освоив чтение по-французски, он стал брать книжки из библиотеки Сорбонны.
Чарнота читал, читал, читал; до рези в глазах. Но как только подворачивалась какая-нибудь работёнка, так тут же он всё бросал и работал. Так ему удалось сохранить целую тысячу долларов, которой, как он полагал, хватило бы с лихвой, чтобы добраться до Петрограда ( пардон - тогда уже Ленинграда).
Париж, Париж - ни в какое сравнение он не шёл со Стамбулом. Город был обустроен для удобной жизни людей любого достатка. Даже бездомные (клошары, как их тут называли) вели себя культурно; не то что в Стамбуле, где любой мальчишка-сорванец мог выхватить у женщины ридикюль и убежать, а нищие, - так просто не давали тебе пройти, хватая за одежду, если по близости не оказывалось полицейского.
Один только раз за все два года Париж огорчил Чарноту. А случилось вот что: договорился он на Плас Пегаль с проституткой и повёл её пешком к
12 себе на Себастьяна. Выбирал он бабу долго. То слишком молода, то толста, то некрасива, то тоща, то... А эту как увидел, так и обомлел. Королева! Чёрные как смоль волосы спадали густыми прядями на покатые плечи. Высокая ростом, она выделялась ещё и тем, что женственность была у ней просто кричащей. "Я женщина!
– Кричали широко поставленные большие карие глаза.
–
– кричали большой рот и чувственные губы.
– Я женщина!
– не отставал в крике маленький чуть курносый носик.
– Я женщина!" - кричали крутые бёдра и маленькие в изящных туфлях ножки. "Поиметь, так королеву", - мелькнула кощунственная мысль у Чарноты; и он смело подошёл к ней.
Смеркалось. Они уже подходили к дому, но как только свернули с улицы Амелот налево на Себастьяна и пошли по ней, то не пройдя и десятка метров увидели молодого человека, с лицом заблудившегося и расстроенного этим человека, рассматривающего под фонарём карту Парижа. "Мадам, мисье, - обратился к ним молодой человек по-французски, - пожалуйста, как мне пройти на..." Только проститутка начала ему объяснять, как словно из под земли перед ними предстали двое. Один высокий с плоским круглым лицом и густой чёрной шевелюрой. Другой - пониже ростом, сухощавый с длинным строгим лицом, черты которого как будто были с рождения высечены "создателем" да так в одном выражении и застыли - в выражении беспристрастного, уверенного в своей правоте, судьи. Длинный помахал перед носом человека с картой как будто каким-то документом, произнёс ключевое слово "полиция" и 13потребовал на ломаном французском языке показать ему пачку сигарет, которая, видимо, имелась у человека с картой потому, что он в этот момент докуривал сигарету. Тот беспрекословно повиновался. Затем последовал осмотр его бумажника, из которого длинный вытащил несколько купюр в 50 франков, зачем-то обнюхал их и вернул владельцу. После этого он обратился с той же просьбой-требованием к Чарноте и его спутнице. От такой наглости Григорий Лукьянович мгновенно забыл весь словарный запас своего французского языка и перешёл на родной русский. "Я курю сигары, а они у меня дома, а деньги... С какого хрена я тебе должен показывать свои деньги?" Длинный ничего не понял и продолжал настаивать на своём. Чтобы ускорить события он потянулся к сумочке проститутки, но получив от Чарноты чувствительный удар по руке, быстро её отдёрнул.
"Чтож ты ёбаный лягушатник, свои лапы тянешь?! Пошёл на хуй, а то я сейчас тебе такие argent покажу, что они тебе до конца твоих дней сниться будут, блядво вонючее".
И чтобы продемонстрировать серьёзность своих намерений Григорий Лукьянович двинулся на длинного со сжатыми кулаками. Маленький что-то сказал на непонятном наречии и все трое растворились в темноте плохо освещаемой улицы.
Проститутка весело рассмеялась и захлопала в ладоши:
"Браво, соотечественник!" - воскликнула она на чистом русском языке.
– ---------------------
Они уже зашли в комнату Чарноты, а дама всё продолжала восхищаться его героизмом.
14Жил Григорий Лукьянович в скромной обстановке. Комната в 15 квадратных метров имела большое окно с видом на зелёный сквер. У окна стоял письменный стол с аккуратными стопками книг на русском и на французском. В другом конце комнаты находилась большая двухспальная кровать, а рядом - умывальник, таз и большой кувшин с водой. И ещё несколько стульев.
"Как зовут тебя, весталка?" - спросил Чарнота.
"Весталка? ...Да ты льстишь мне, парниша. Неужели я выгляжу девственницей? Уж скорее назови меня одалиской", - парировала проститутка.
"Ты же просто персик не надкусанный. И всё-таки, как тебя зовут?" - продолжал настаивать Чарнота.
"Людмила, Людмила я".
У Чарноты мелькнула мысль: "Опять Люська. Везёт же мне на них!"
"Ну, а меня зови Григорием, Гришей, Гриней - выбирай".
"Симпатичен ты мне Гриня, а потому обслужу я тебя по высшему классу. И кровать у тебя для такого обслуживания подходит".