Игры рядом
Шрифт:
Что бы это ни было, оно не случилось.
Улыбка медленно сползла с губ жреца.
Мальчишка, стоящий у алтаря с тесаком в опущенной руке, встревоженно нахмурился, завертел головой. Человек в красном дрогнул, стал подниматься с колен. Люди у стен зашевелились, по залу пронесся тревожный шепоток. Жрец протянул руку, коснулся вырванного из груди женщины сердца, словно не веря своим глазам, и вдруг тихо, отчаянно, изумленно выдохнул:
— Это… это не она!
Первые слова, услышанные мною за долгое-долгое время. Я не знал, что они значат, я даже не понял их смысла,
Шепот среди теней перешел в бормотание, бормотание — в шум. Они вставали с колен, перекрикивались, демонстрируя злость и растерянность. Жрец пошатнулся, оперся об алтарь, словно у него внезапно подкосились ноги. Подросток подскочил к нему, подхватил под локоть. Жрец оттолкнул его, круто повернулся, встретился взглядом с человеком в красном, неподвижно стоящим между мной и алтарем. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а потом человек в белом закричал, завопил во весь голос:
— Слышишь, это не она! — и, схватив истекающее кровью сердце, яростно швырнул его в стену. Кусок кровавого мяса тяжко пронесся мимо меня, шлепнулся о камень, свалился на пол. Как гриб, падающий на мое лицо с потолка…
Я закрыл глаза. На сегодня с меня было довольно. Что бы тут ни творилось, очевидно, представление отменяется. Я стоял, опустив потяжелевшие веки и прижавшись затылком к кресту, и слушал обрушившуюся на меня лавину звуков: крики, всхлипы, стук, топот. Постепенно всё это слилось в сплошной монотонный гул, и мне вдруг безумно захотелось спать. Черная смерть, циркулирующая по моим жилам, продолжала вести себя по-хозяйски с телом, знать не зная о том, что жертва ускользнула от нее. По крайней мере пока.
Я почувствовал, что свободен, и устало опустил руки, только теперь ощутив, как затекли плечи. Тонкие бесплотные пальцы снова подхватили меня, понесли, всё так же быстро и бережно, по-прежнему пронзая мое тело стрелочками странного тепла. Какое-то время я наслаждался этим двойственным ощущением, а потом, кажется, уснул.
Возможно, всё это мне просто приснилось.
Надеюсь, что так.
ГЛАВА 4
Влажная тряпка скользит по ледяному полу, размазывая воду и кровь. Согнутая спина, мозолистые руки (на правой не хватает двух пальцев — в память о… о давних временах), тупая боль в груди и горле. Страх. Безотчетный, беспричинный, бессмысленный.
— Что ты делаешь?..
— Я не могу понять. Это кровь, смотри. Видишь? Это не ЕЕ кровь.
— Встань сейчас же, я позову младших…
— Нет. Я хочу понять. Хочу увидеть, что мы сделали не так.
— Ласкания могла ошибиться?
— Нет. Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Безымянный, мы были так близко! Мы еще никогда не были так близко!
— Успокойся.
— Как? У нас ведь даже в мыслях не было, что Миранда… — Короткий вздох. Тихий щелчок коленных суставов. Уже четыре руки месят кровавую воду: красное рядом с белым, забрызганным красным.
— Дай я…
— Придется разбудить Стальную Деву.
Слова камнем врезаются в стену, бьют по губам безжалостной ладонью.
— Что?.. Что ты говоришь?!
— А если мы опять ошибемся? Что тогда? Сколько, по-твоему, это может продолжаться?
— Ты же знаешь, чем это чревато! А кроме того, если она наломает дров, мы уже не сможем скрывать происходящее от Ристана! Это ты хоть понимаешь?!
— Что еще ты предлагаешь сделать?
Пауза. Четыре руки на тряпке: четыре руки и восемнадцать пальцев. Взгляд через блеклую кровь: глаза в глаза.
— Она ведь… она еще хуже, чем…
— С мужчинами это всегда проще, ты же знаешь. Ничего, как-нибудь управимся. В конце концов, она ведь тоже служит ему.
— Ты думаешь, она еще помнит об этом? — Молчание. Тягучее, словно воск, стекающий со свечи.
Проклятье, ну и чушь иногда приснится, удивленно думал я, открывая глаза. Не знаю, что я ожидал увидеть — закоптившиеся балки, бледно-голубое небо или лицо Флейм, но наверняка не красный потолок, украшенный лепкой. Ведь этот потолок остался там, во сне, в котором у меня хотели вырвать сердце.
Я резко сел, чувствуя, как гулко стучит пульс у горла. Меня обуревало странное чувство: словно, очнувшись ото сна, я понял, что явь от него ничем не отличается, но от этого сон не переставал быть сном. Всё, что случилось, — далеко, мутно, за дымкой, похожей на ту, что колыхалась над каменным алтарем. Я помнил себя в этом сне, помнил свинцовую тяжесть в теле, неспособность думать и неестественное спокойствие — то, что обычно бывает в снах. Теперь от всего этого не осталось и следа. А то, что окружает меня, — есть.
Я вскочил, ринулся к двери и заколотил в нее кулаками, сбивая пальцы о железо. Дверь распахнулась почти сразу — странно, я не слышал ни щелчка ключа в замке, ни скрежета отодвигаемого засова. Но дверь, тем не менее, была заперта.
Я отступил, глядя на человека в красном, появившегося на пороге. Можно было подумать, будто он стоял за дверью всё это время, ожидая, пока я продемонстрирую жгучее стремление пообщаться.
— Спокойнее, Эван, — вполголоса сказал он. — Сейчас я всё тебе объясню.
Такой прямой и бесхитростный переход к сути дела меня ошарашил. Я готовился к тому, что упрашивать придется долго, и был удивлен подобной благожелательностью. Человек прошел к столу, кивком позвав меня за собой, положил на кровать сверток, который, как я только теперь заметил, принес с собой, и спокойно сел на стул.
— Думаю, сначала ты захочешь одеться, — сказал он. Я только теперь понял, что всё еще разгуливаю в чем мать родила, и почувствовал, что краснею. Схватив брошенную на кровать одежду, я отвернулся и поспешно натянул ее на себя. Мысли у меня путались.