Игры сердца

Берсенева Анна

Теперь Иван не знал, что он чувствует. Минута переменила его.

Он стоял в оцепенении. Прасковья пошла к двери.

– Где вы остановились? – проговорил он ей в спину.

– А нигде. – Она обернулась и пожала плечами. – Чего мне в вашей Москве делать? День тут проплутала, пока тебя нашла, а уж жду не дождусь, как бы до дому добраться. На вокзал поеду – через два часа поезд идет.

– Я вас отвезу, – сказал Иван.

Она не возразила.

Город стоял в сплошной пробке. Пришлось объезжать через Третье кольцо, и Ивану казалось, что путь тянется бесконечно.

Всю дорогу они не сказали

ни слова. Только когда проезжали площадь Европы, Прасковья спросила, указывая на авангардистскую скульптуру, вокруг которой веяли на ветру европейские флаги:

– Это что за памятник у вас?

– «Похищение Европы».

– Дурью вы тут маетесь, – с сердцем сказала она. – Нету на вас советской власти. Надо ж такое страхолюдство посреди площади выставить! То-то Северинке небось понравилось. В самый раз для нее. А чего ее похищать, Европу вашу, кому она нужна?

Иван остановил машину возле Курского вокзала.

– Ну, прощай, – сказала Прасковья. – Спасибо, что подвез.

Она не сразу разобралась, как выйти из машины, – дергала за разные ручки. Потом наконец открыла дверцу. Иван не трогался с места – почему, сам не понимал. Прасковья шла не оборачиваясь и вскоре смешалась с вокзальной толпой.

Глава 9

Кажется, до города он еще не доехал. Автобус, шедший перед ним по узкой дороге, остановился, выпуская нескольких человек, и Иван остановился тоже. Когда автобус уехал, а он опустил стекло машины и спросил, это ли Ветлуга, одна из оставшихся на дороге, разбитная бабенка, охотно проокала в ответ:

– Это, это! Только до центра далеко еще. Ничего, машина у тебя хорошая, доедешь!

Она сказала это так, будто бы насмешничала, но сразу же улыбнулась Ивану с подбадривающей доброжелательностью.

Впереди, на высоком берегу реки, белели две церкви. Из-за их белизны, которая казалась еще ослепительнее в окружении позднего листвяного золота, городок над рекой выглядел идиллически.

Идиллия поувяла, когда Иван въехал в Ветлугу. То есть церкви-то и вблизи были красивы – видимо, их недавно отреставрировали, а может, даже и заново отстроили, – но все остальные дома смотрелись куда как похуже. Штукатурка на их старой мощной кирпичной кладке совсем облупилась, а улица, которая вывела Ивана к центральной площади, выглядела так, словно по ней недавно отбомбились военные самолеты, – сплошь состояла из колдобин, в которые машина ухала так, что он чуть язык себе не откусил.

Но все-таки силуэты домов, между которыми он ехал, были совершенны, и так же совершенны были все здания, окружающие площадь. Собор, стоящий на ней, казался непомерно большим, просто огромным среди невысоких домов, окна которых смотрели ясно и наивно, как бесхитростные глаза.

Иван впервые видел такой маленький и такой старинный русский городок. Судьба, а вернее, работа носила его по всему свету, но всегда лишь в те места, где были моря-океаны, и только теперь он понял, что никаких других мест вообще-то и не знал.

А в Ветлуге была только река – вот эта, полноводная, в которую смотрелись белые церкви. Она была красива, и городок, построенный с простой основательностью, наверное, был красив. Но Иван не замечал его красоты, хотя и видел ее. Она была ему сейчас безразлична.

Всю

дорогу до Ветлуги – бесконечная это была дорога, и просторы, сквозь которые летела его машина, были бесконечны – он думал о Северине, и ему почему-то казалось, что он думал о ней всегда, даже когда вовсе не вспоминал о ее существовании; такие дни, недели и месяцы, конечно, были, да он в основном вот именно и не вспоминал о ней. Но теперь ему в это не верилось. Ее венецианское лицо – невозможно было даже понять, красиво оно или нет, – светилось перед ним сквозь белые стены церквей и октябрьское золото берез, и это виденье было таким ясным, каким бывает только мираж в пустыне.

Что это значит, Иван не понимал.

Он не узнал у Прасковьи ни номера общежития, ни хотя бы названия улицы, на которой оно расположено. Но это как раз не казалось ему сколько-нибудь серьезным препятствием.

У длинного здания, которое тянулось вдоль площади – судя по всему, это были старинные торговые ряды, – Иван сразу увидел женщину, которая красила стену. А если бы не увидел ее на площади, то увидел бы в другом месте; шла же здесь какая-нибудь стройка.

– Не подскажете, где живет Северина Василькова? – спросил он у малярши. – Где-то в строительном общежитии.

– Северина? – Женщина посмотрела на него с любопытством. – А вам зачем?

По ее тону и взгляду было понятно, что имя это ей знакомо. В том, что девушка с таким именем в Ветлуге одна, Иван не сомневался.

– Она мне нужна.

Он ответил так только для того, чтобы отвязаться от любопытной малярши. Но едва он произнес эти слова, как сразу понял, что они – правда.

Северина была ему нужна, и это было так даже в то время, когда он совсем о ней не вспоминал. А почему это так, Иван не знал, и зачем она ему нужна, не знал тоже.

– Ну-у… – протянула женщина, покачивая валиком, который только что окунула в краску. – Далеко она теперь. Не найдете.

«Значит, правда», – подумал Иван.

До сих пор он надеялся, что Прасковья соврала с какой-нибудь неведомой женской целью.

– Далеко – это здесь, в Ветлуге? – уточнил он.

– А зачем вам? – снова спросила малярша.

Может, она была Северининой подругой, и поэтому не хотела сообщать постороннему человеку, что та в тюрьме. Ну да, наверное, в таких вот расспросах незнакомого мужчины ей виделась интрига. Или она и слов таких не знала?

Иван рассердился на себя за то, что подобные мысли плавают в его голове, как никчемные рыбы.

– Может, вы мне все-таки скажете, где она живет… жила? – спросил он. – Девушка, мне правда очень нужно!

Девушка сжалилась над ним и объяснила, как найти общежитие стройуправления. Из ее объяснений следовало, что оно находится в новом районе; туда он и направился.

И пока блуждал между унылыми, однообразными, разительно отличающимися от зданий в центре панельными домами, которые сплошь были покрыты серыми потеками, будто на них с неба лили помои, и пока поднимался по заплеванной, насмерть пропахшей мочой лестнице, и пока шел по недлинному общежитскому коридору, обходя встречных, пьяных и трезвых, – воспоминания не оставляли его, и он не понимал, как такое может быть, чтобы случайная встреча и связь так задели его сознание и восстали бы вдруг из памяти в самый неожиданный момент.