Игры сердца
Шрифт:
– Я хотел бы его увидеть, – перебил Иван. – Можно это, Вера Анатольевна?
– Ну, вообще-то… – заколебалась она.
Если бы у нее был другой взгляд и голос, если бы она не держала в округлых руках письмо от каких-то неведомых людей, пытаясь понять, хорошие ли они, Иван попросту предложил бы ей деньги. Но как предложишь деньги такой вот женщине? И самому неловко, и, главное, толку явно не будет: она, скорее всего, только обидится, а то и рассердится.
– Вера Анатольевна, я должен его увидеть, – сказал
– Хорошо, – сказала она. – Я понимаю. Вы… в первый раз его увидите?
– Да.
– Пойдемте.
Снаружи здание, в котором находился детский дом, казалось маленьким, как все здания этого городка. Но внутри – Иван все шел и шел вслед за Верой Анатольевной по коридорам и лестницам, проходил под глубокими арочными проемами… Дому было не меньше ста лет – по ширине подоконников было понятно, какие мощные в нем стены. Только вот запах здесь стоял невыносимый: унылый запах казенного убогого жилья.
Откуда-то доносились голоса – кажется, детские. Впрочем, разобрать это наверняка было невозможно: в таких стенах любые голоса звучали глухо.
– Вы не думайте, у нас ему хорошо, – сказала Вера Анатольевна. – И мы стараемся, и денег дают достаточно – государство, шефствующие предприятия. Теперь, знаете, много получше стало. – Они повернули за угол коридора, и детские голоса стали громче. Вера Анатольевна остановилась перед какой-то дверью. – Подождите, сейчас его выведу. Только вы недолго, пожалуйста, – попросила она. – Ему спать пора, их уже укладывают вообще-то. – И добавила, словно оправдываясь: – Я бы не стала ребенка на ночь беспокоить, но вы же издалека приехали, правда?
Вера Анатольевна скрылась за дверью. Иван отошел к подоконнику. Тьма стояла у него за спиной, за волнистым старым стеклом.
Дверь открылась очень скоро, через минуту, наверное. Вера Анатольевна стояла на пороге, держа за руку мальчика. Казалось, она не решается выйти с ним из комнаты. Мальчик был очень маленький, ей по колено, и на нем была надета ярко-желтая цыплячья пижамка. Это яркое пятно Иван почему-то заметил в первую очередь. И только потом – что голова у ребенка такая светлая, будто на нее направлен серебряный луч прожектора. Даже у Северины волосы были потемнее, не говоря уж о нем самом.
– Вот такой у нас Дедал, – сказала Вера Анатольевна. – Только мы его Данечкой зовем, чтобы по-человечески. Его и крестили так.
Она взяла ребенка на руки, сделала шаг вперед и поставила его на подоконник. Теперь Иван отчетливо видел его лицо. Мальчик смотрел на него прямым любопытным взглядом – разглядывал его вдумчиво, как редкостного марсианина.
– Он… не говорит? – с трудом произнес Иван.
И кашлянул, чтобы убрать ненужный хрип в горле.
– Да он же маленький еще, – улыбнулась Вера Анатольевна. – Что они в полтора годика говорят? Ма да
– Па, – сказал мальчик.
И улыбнулся. Он улыбнулся не губами, а… совсем по-другому. Иван задохнулся, увидев эту улыбку. Она появилась только в самой глубине темных глаз, но осветила мальчика всего, всего как есть, до самых вихров на макушке.
– Его можно… взять? – спросил Иван.
– Да на здоровье, – кивнула Вера Анатольевна. – Он не боязливый, пойдет на руки. Правда, Данечка? – проворковала она, обращаясь к ребенку. – Хочешь, чтоб тебя дядя на ручки взял?
– Не на ручки. Совсем. Совсем его взять – можно?
– Как это совсем?
В ее голосе прозвучала оторопь.
– Это мой ребенок. Мой сын, – сказал Иван. – И я хочу его забрать.
– Как забрать? – испуганно проговорила Вера Анатольевна. – Прямо сейчас, что ли?
Ее перепуганные интонации немного отрезвили Ивана. Он понял, что разговаривает сам с собой, а со стороны это выглядит так, что Вера Анатольевна уже решила, будто у него за пазухой пистолет.
– Вера Анатольевна, не бойтесь, – сказал Иван. – Я не сумасшедший. Просто для меня это все очень неожиданно. Я ведь до сих пор не верил, что это правда. До сих пор, – повторил он, глядя на ребенка.
Мальчик улыбнулся – теперь уже не глазами, а просто так. Улыбка была счастливая. Или это Ивану показалось, что она такая? Нет, не показалось: он чувствовал все, что происходит с этим мальчиком, с его сыном, так же ясно, как недавно чувствовал все, что происходит с его отцом.
Это был голос крови, и он был так ясен и прост, что Иван сразу успокоился, расслышав его в себе.
– Ты зачем с лестницы прыгаешь, а, Данька? – спросил он.
– Вы тоже не верите, да? – оживилась Вера Анатольевна.
– Во что?
– Что Северина сама его столкнула. Мы тут, конечно, всяких мамаш навидались. Такие попадаются, что только и подумаешь: как Господь такое на свет произвел? Но чтоб Северина… Нет, быть такого не может! Она же у нас выросла, – объяснила Вера Анатольевна. – Конечно, жизнь людей меняет, но все-таки… Ее моя мама Севериной назвала, и фамилию свою ей дала. Она свою фамилию многим деткам давала. Мама тогда заведующей здесь была, Царство ей небесное. А девчоночку прямо из роддома сюда привезли. Женщина проезжая ее родила.
– Что значит – проезжая? – рассеянно спросил Иван. – Цыганка, что ли?
Он уже взял мальчика на руки, и это занимало его так сильно, что все остальное не казалось существенным.
– Не цыганка, просто женщина. В Москву ехала, а по дороге схватки у нее начались. Ее с автобуса сняли – и в больницу. А она видите как. Родила девочку, сразу отказ написала и дальше поехала. Будто груз ненужный при дороге бросила… А мама моя тогда книжку читала, «Пармскую обитель». Может, знаете такую?