Игры сердца

Берсенева Анна

– Алексей. Мастер участка. Тот человек, с которым вы дрались.

– Почему ты опять меня на «вы» зовешь?

– Потому что вам теперь лучше меня оставить.

– А тебе? Тебе что теперь лучше?

– Это неважно.

– Это важно!

Иван наконец разозлился: ему надоел этот потусторонний разговор. Он стоял перед Севериной, а она сидела на заднем сиденье его машины, опустив ноги в открытую дверцу, и судорожно сжимала тонкими пальцами плед у себя под горлом. Он сам завернул ее в этот плед и сам влил в

нее порциями весь горячий сладкий чай из термоса. От тепла внутри и снаружи Северина пришла в себя. И ее нынешнее оцепенение было, слава богу, уже не физическим, это Иван видел.

– Ведь вы были не первым моим мужчиной. Вы не могли этого не заметить, – сказала она, наконец поднимая на него глаза.

Слезы стояли в ее глазах как линзы.

– Не знаю, заметила ты или нет, – усмехнулся он, – но ты тоже была не первой моей женщиной.

– Это разные вещи.

– Ты, я смотрю, не феминистка.

– Я совсем его не любила. Но уступила ему. Это грех.

– Ты так религиозна?

– Нет. Но религиозность здесь ни при чем. Нельзя быть с человеком, которого не любишь. И даже то, что вскоре я этому ужаснулась, не может служить мне оправданием. Почему вы на меня так смотрите? – тихо спросила она.

– Я слушаю. Мне страшно нравится, как ты говоришь.

– Я не могу говорить по-другому. Я пыталась, но у меня не получается.

– И не надо. Мне нравится, как ты говоришь, – повторил Иван. И объяснил: – Большинство людей или просто передают информацию – ну вот как я, например, – или издают какие-то убогие звуки. Слушать скучно и тех и других.

– Вас не скучно слушать. Но вы не должны уходить от главного. Вам не надо меня жалеть.

– Я тебя не жалею. – Иван присел на корточки перед открытой дверью машины. – Я тебя люблю.

Северина тихо ахнула. Руки у нее опустились, и плед сразу же упал с ее плеч. Плечи были голые, потому что, прежде чем завернуть ее в этот плед, Иван снял с нее мокрую одежду.

Эти тоненькие, бестелесные плечи возбуждали его так, что скулы сводило! Он с трудом сдержал какой-то звериный рык, увидев их. Иван не понимал, как сочетается в нем любовь, от которой вздрагивает и бьется у горла сердце, с таким вот бешеным вожделением.

«Как-как… Как в любом мужчине».

Это была последняя связная, оценочная мысль, которая мелькнула у него в голове.

Он подтянул Северину к себе, одновременно дергая за рычаг, с помощью которого раскладывались сиденья. Спасибо японскому автопрому – в его машине это можно было сделать одним движением, и места образовывалось много. Иван лег, да что там лег, просто упал на Северину. Может, он слишком сильно придавил ее своим телом, но она не вскрикнула, не вздрогнула – она обняла его так, словно вздохнула. Ногами обняла, руками, всем телом, и не телом только – всей собою.

– Милая ты моя… – задыхаясь, шепнул он. – Моя желанная…

Он

никогда не произносил таких слов. Они вырвались из такой глубины его существа, где уже и не слова, наверное, были, а явления другого порядка. Высшего порядка.

…Когда Иван открыл глаза, ему показалось, что он умер. Нет, не умер, конечно: если бы смерть была таким счастьем, то все только и стремились бы умереть. Но тишина вокруг стояла такая, какой он не слышал никогда в жизни. Или нельзя слышать тишину?

Он зажмурился и засмеялся. Потом глянул вниз, на светлую Северинину макушку. Ее голова лежала у него на груди.

– Испугал тебя? – тихо спросил он.

– Нет. – Она не оторвала голову от его груди, но повернулась так, чтобы видеть его лицо. – Я слишком сильно тебя люблю, чтобы испугаться тебя. Я могу испугаться только за тебя.

– За меня не надо, – улыбнулся он. – Я хорошо приспособлен к жизни.

– Я так не думаю. Ты многое умеешь, я уверена. Но твое сердце не защищено.

Как ни нравилась Ивану ее речь, но иногда она приводила его в оторопь. Вот как сейчас.

– Ну, не знаю… – пробормотал он. И поспешно спросил: – Не душно тебе?

Ему хотелось увести ее от разговора о таких неловких вещах, как защищенность или незащищенность его сердца. Ну что это за разговор, в самом деле! Но и душно ему было все-таки тоже, да и тесно. Они чуть не расколошматили машину, забывшись любовью после долгой разлуки.

Иван выбрался наружу первым и вздохнул во всю грудь. Когда он перенес Северину из-под бересклета в машину, то сразу же и выехал из города, и свернул на узкую дорогу, почти тропинку, ведущую в сторону от шоссе, тоже, впрочем, неширокого.

И вот теперь он стоял над маленьким лесным озером, вдыхал ночной осенний воздух и задыхался от счастья.

Пот, выступивший у него на лбу, высох мгновенно. Ему было хорошо и легко.

Северина подошла к нему, остановилась у него за спиной.

– Ты почему босиком? – сказал Иван. – Простудишься же. А у тебя и у здоровой сил маловато.

– У меня много сил. – Ее голос прозвучал виновато. – Просто у меня низкий гемоглобин. У нас проводили диспансеризацию, и это выяснилось. Какая-то аномалия.

Иван снял свои туфли и, приподняв под мышки, вставил в них Северину.

– А приятно на траве босиком, – заметил он. – Никакой у тебя нет аномалии. Просто ты, я подозреваю, питалась как птичка небесная. Приедем в Москву и сразу начнем в тебя гранатовый сок вливать. Данька – Дедал, в смысле – отлично всякие соки пьет. Все его тетушки, бабушки и нянюшки с удовольствием изощряются. Соковыжималку специально купили. Только что из крапивы сок еще не извлекли. Над ним вообще, по-моему, многовато кудахчут. – Иван улыбнулся. – А он сразу смекнул, что к чему, и принимает все это со снисходительностью наследного принца.