Игры сердца
Шрифт:
Потом Данька ходил по комнате и разглядывал перламутровые раковины, лежащие высоко на книжных полках, и, заметив это, Иван дал ему две самые интересные из них – те, которые он привез из Сенегала, «Шлем» и «Морское ухо».
Потом Оля быстро изучила содержимое Данькиного пакета, сказала, что одежда ужасающая, какие-то ядовитые цвета, и зачем для детей такую делают, но до ее возвращения с работы Ванька с Данькой как-нибудь перекантуются, и пусть он выведет ребенка погулять в том, что есть, а по дороге из института она купит что-то поприличнее, она знает где, и пусть Ванька не смотрит на нее таким собачьим взглядом, у нее сегодня только две пары, она вернется быстро…
Потом Иван выгуливал Даньку во дворе, с удивлением
Он отвел Даньку к подвальному окошку, выманил оттуда полосатого котенка – там всегда жили кошки, – разрешил Даньке его погладить, потом спохватился, что у котенка, может, блохи, потом вспомнил, что двадцать лет назад его это не волновало и сам он гладил кошек без опаски, а потому ничего страшного, если и Данька погладит.
Потом подсадил его на толстую ветку огромной березы, которая росла посреди двора, и отпустил руки, чтобы Данька посидел на этой ветке без поддержки. Иван помнил, как горд был, когда сам сумел забраться на эту ветку. Тогда, уже не двадцать даже, а почти тридцать лет назад, ему казалось, что это страшно высоко…
Потом они пошли на Патриаршие пруды и пообедали в маленьком ресторане на углу. Данька сидел на высоком стульчике и послушно открывал рот, когда Иван подносил к нему ложку с борщом – оказалось, что он ест вполне человеческую пищу.
Потом гуляли возле памятника Крылову, и Иван объяснял Даньке, что вот рядом с Крыловым осел, а вот мартышка, и тот повторял: «Тышка… исёл…»
Продленность, бесконечность этого дня, вместившего в себя такое множество чудесных дел, приводила Ивана в состояние блаженного счастья; Даньку, кажется, тоже.
Домой Иван его принес уже спящего. А он и забыл, что дети днем спят. Да и не забыл, а просто не знал – так, слышал краем уха или читал, может.
– Сына ты, Ванька, произвел на свет хорошего, – сказала Оля, когда они с Иваном ели в кухне обед, купленный ею в кафе по дороге; готовить для себя было некогда, да и не хотелось. – Добрый, милый ребенок. И умненький, сразу видно.
– Да, удачно получилось, – усмехнулся Иван. – Хотя вообще-то я и в мыслях не держал его производить.
– Ну, для этого мысли не нужны, – засмеялась Оля. – Правда, дурным и нехитрым я это дело тоже не назвала бы. Все-таки, знаешь, могучий генетический опыт включился, чтобы этакое существо сотворилось. Все предки на него поработали.
– Предки…
Иван помрачнел.
– Что? – В ее голосе прозвучала тревога. – Ты что, Вань?
– Оля, а почему ты не спросишь, кто мне его родил и где она теперь? – спросил Иван.
Она пожала плечами.
– Захочешь – сам скажешь. Можно подумать, тебе от глупых вопросов веселее будет.
Весь его фантасмагорический рассказ Оля выслушала так, словно что-либо подобное происходило с ее братом постоянно или по крайней мере не в первый раз.
– В общем, что теперь делать, не знаю, – завершил Иван. – Мне адвоката срочно надо найти. Чтобы толковый был и чтобы в Ветлугу со мной согласился поехать. И у меня, Оль, если честно, только это в голове сидит как гвоздь, потому что адвокатов я, как ты сама понимаешь, даже бестолковых не знаю. А Даньку куда девать, непонятно. Ну, пару дней мама с ним в Тавельцеве побудет, надеюсь. А потом – с кем его оставлять, где вообще с ним жить… Не знаю!
– Неля с ним не побудет, – сказала Оля.
– Почему? – не понял Иван.
– Она уехала. Улетела. Вчера. К твоему отцу.
– Та-ак… – оторопело проговорил он.
– А что тебя удивляет? – пожала плечами Оля. – Не ты ли ей твердил, что отец из страны выезжать не может и решение поэтому за ней? Она же сама не своя ходила, Ванька, ты не видел, что ли?
– Да видел… – мрачно пробормотал Иван. – И твердил ей, конечно, но… Черт, как не вовремя! А надолго мама уехала,
– Не сказала. Ты, между прочим, тоже уехал – никому ничего не сказал: куда, на сколько. Я думаю, Неля останется с твоим отцом, Вань, – сказала Оля. И добавила, помолчав: – Я бы осталась. Хоть где.
– Оля, – осторожно спросил он, пытаясь поймать ее замерший взгляд, – а тот человек… Ну, который…
– Он, я надеюсь, скоро выйдет, – встряхнув головой, словно прогоняя опасные видения, ответила она. – Это ведь хоть и мерзкая, но слишком примитивная провокация была – то, из-за чего его арестовали. И, главное, не только с ним такое проделали, со многими ветврачами. Слишком массово, и это привлекло внимание. Просто не включили их в список тех, кто имеет право работать с наркотическими веществами, а потом стали арестовывать. Кого – чтобы имущество выманить, а кого для галочки просто – для раскрываемости. Так что Герман Тимофеевич должен из Матросской Тишины выйти. Должен.
– И… что?
– Я не знаю, Ваня. – В ее голосе промелькнула растерянность. – Я не думала, что такое может быть. Это как-то слишком… по-детски, да? – робко спросила она. – Даже мама говорит, что мне ведь не шестнадцать лет, чтобы вот так вот…
– Мне тоже не шестнадцать, – усмехнулся Иван. – Очень не шестнадцать! Однако видишь, как оно у меня вышло. Со стороны – идиотизм ошеломляющий, а… В общем, как оно со стороны, мне плевать. Так что разумных советов ты от меня не жди.
– Я и не жду. – Оля улыбнулась жалкой улыбкой и сказала совсем тихо: – Я, Ванька, ничего вообще не жду. Только его. Если он захочет меня увидеть. Вот так вот. – Она снова встряхнула головой и сказала: – А адвоката я знаю. Очень хорошего. Он Германа Тимофеевича защищает и вообще давно с ним работает. Я ему позвоню. Если Аверин в твою Ветлугу согласится ехать, то все будет хорошо, даже не сомневайся. Мне кажется, это дело выеденного яйца не стоит. А я теперь, знаешь, в обстоятельствах уголовных дел лучше, чем во временах французских глаголов, разбираюсь. – Оля улыбнулась уже не жалко, а просто, как всегда она улыбалась брату, и добавила: – И не переживай ты, кто с Данькой будет сидеть. Няню найдем. Перевезем его с ней на дачу. А потом ты из Ветлуги вернешься, и можете жить здесь. В этой квартире, – уточнила она.
– Ну, Оль, насчет квартиры ты брось, – поморщился Иван. – Что еще за благотворительность? Разберусь как-нибудь с жильем.
– Много с чем ты намерен разбираться. И все это разом, главное, – усмехнулась Оля. – Сам ты брось, Ванька. Не забивай себе голову ерундой. Ты же здесь вырос, здесь все твое. – Ее взгляд остановился на ракушках «Шлем» и «Морское ухо», которые так до сих пор и лежали на полу, где их позабыл Данька. – И потом, сам видишь, как все складывается: мама на даче прижилась, Нинка днями во Францию уезжает, на сколько – неизвестно, а я… Я, Вань, даже на день вперед не загадываю, что будет. Так что помешать ты с Данькой здесь никому не можешь, даже если бы захотел. И, кстати, насчет няни я Ирку Головину спрошу. Что-то она на эту тему буквально пару дней назад говорила, но я тогда не прислушивалась, конечно. То ли племянница ее хочет устроиться, то ли тетя. В общем, не волнуйся, Вань. Это горе – все не горе!
– Ладно, Царевна-Лебедь, – улыбнулся Иван; пушкинскую сказку, из которой были слова про горе и не горе, они с Олей читали когда-то вместе, поочередно водя пальцами по строчкам. – Повезет же твоему князю Гвидону!
Глава 13
Глупо было не сообщить о своем приезде. Безусловно, очень глупо. Но Нелли не представляла, что именно стала бы сообщать. Ванька записал ей Данин телефон, но как по нему позвонить, что сказать? Привет, Даня, встречай, я решила тебя навестить? Или отправить письмо с такими же бодренькими словами? И то и другое было непредставимо.