Икар
Шрифт:
— Сдается мне, что тут больше десяти процентов.
— Наверно, потому, что под рукой не было хороших весов, — ответил шотландец, пожав плечами. — Мне хватит того, что у меня есть. Полетели?
— Что еще остается! Здесь, наверху, сервис — хуже некуда.
Туман по-прежнему был таким густым, что в трех метрах едва можно было разглядеть человека, но поскольку было ясно, что, куда ни кинь, впереди — пропасть, видишь ты или не видишь дальше носа самолета, это не имело особого значения.
Перед тем как влезть в кабину, Король Неба повернулся
— Что бы ни случилось, — сказал летчик, — я хочу, чтобы вы знали, что мне было приятно с вами познакомиться и я не жалею о том, что впутался в эту историю.
— Что бы ни случилось, — отозвался шотландец, — я хочу, чтобы вы знали, что мне тоже было приятно с вами познакомиться, и я уверен, что мне никогда не удалось бы найти пилота лучше и храбрее… Удачи!
— Удачи! Пристегните ремень, держитесь крепче и, пожалуйста, не двигайтесь! — напомнил Король Неба напоследок. — Кричите сколько угодно, только не дергайтесь.
Они устроились в креслах и пристегнулись. Их окутывал густой туман, который впитывался в кожаные комбинезоны, и в результате от тех разило козлятиной. Они неподвижно сидели минут пять — пилоту требовалось время, чтобы перебрать в уме последовательность действий, которые предстояло выполнить, как только самолет тронется с места.
Его можно было сравнить со спортсменом, готовящимся прыгнуть с трамплина, который, стоя на вышке, с закрытыми глазами, мысленно представляет себе каждый поворот и каждый пируэт, чтобы с их помощью вертикально — гвоздем — с легкостью войти в воду бассейна.
Наконец он глубоко вздохнул.
— Готовы? — спросил американец.
— Готов! — ответил ему спокойный голос.
— Хорошо! — крикнул он. — Поехали!
Старина «Бристоль-Пипер» белого цвета проехал сквозь облака, завладевшие вершиной тепуя, покатился вперед по черной поверхности с ее трещинами, камнями и бедной мшистой растительностью, заскрежетал, словно многострадальный пропеллер вращался вхолостую, поднатужился, робко подпрыгнул и наугад бросился в бездну.
Смерть раскрыла свой черный плащ и тоже сиганула вниз, пытаясь схватить самолет костлявой дланью.
Часть вторая
Ничего не было видно.
Совсем ничего.
Высоко в небе, наверно, ослепительно сияло солнце, однако здесь, у самой земли, в поезде, свет не был светом, скорее грязным полумраком, из которого предметы выплывали и тут же исчезали, словно в каком-то жутком калейдоскопе.
Джон МакКрэкен был поглощен созерцанием этой кошмарной картины.
Так прошло где-то около часа, и тут пожилая дама, сидевшая напротив, сняла очки в круглой оправе и, протирая их с величайшей осторожностью, проговорила, не глядя на него:
— Когда я была девчонкой, путешествовать на поезде в этих краях было одно удовольствие. Все вокруг было зеленое-зеленое, луга без конца и края, с россыпями цветов, ярко-голубое небо и белые облака, образующие причудливые
Она долго молчала, потом вздохнула и, снова надев очки, подняла голову и пристально посмотрела на шотландца.
Тот не произнес ни слова, ограничившись вежливой улыбкой, в то время как она продолжала:
— Я тогда даже не могла себе представить, что люди способны столь варварски разрушить одно из самых прекрасных творений своего Создателя.
— Люди? — удивился ее единственный попутчик. — Чем провинились бедные люди, которые страдают от бесчинства ветра и пыли?
— Да всем.
— Всем? — насмешливо и в то же время недоверчиво переспросил Джон МакКрэкен.
— Всем!
— Что же все-таки они сделали? Дули изо всех сил?
— Полно, молодой человек, нечего насмехаться! — осадила его разговорчивая дама; впрочем, в ее тоне не было и тени суровости. — Я вам в матери гожусь, уже одно это о чем-то говорит, ведь вы тоже далеко не мальчик, и поверьте, я знаю, о чем толкую. Когда я путешествовала здесь впервые, на нас напали индейцы.
— Это невозможно!
— Говорю вам! Мой отец влепил одному из них пулю пониже спины.
— Никогда бы не подумал. В моем представлении последние мятежные индейцы исчезли…
— Когда я родила уже второго ребенка, молодой человек, — перебила его собеседница. — И не пытайтесь учить меня истории моей страны. Судя по акценту, вы англичанин.
— Шотландец.
— Да вы одним миром мазаны! Как вы понимаете, я вовсе не хочу вас обидеть… — Словно желая доказать свое дружеское расположение, дама протянула руку, взяла лежавшую рядом с ней коробку и, открыв ее, предложила собеседнику: — Хотите шоколада?
Джон МакКрэкен принял предложение — больше из вежливости, чем по какой-то другой причине, — однако, разворачивая конфету, не сводил взгляда со старушки и при этом почти безотчетно качал головой.
— Я вовсе не собирался учить вас истории вашей страны, — сказал он. — Я не вправе этого делать, однако я немало попутешествовал и пришел к убеждению, что человек ничего не значит по сравнению с огромной мощью природы. — Он кивнул в сторону окна, за которым не на чем было остановить взгляд, и добавил: — И если здесь и сейчас природа упрямо желает, чтобы ветер дул и дул, вздымая столько пыли, что она застилает даже солнце, мы-то, бедные, что можем поделать?
— А не буди лиха, — был лаконичный ответ.
— Это ветер, что ли? — хмыкнул шотландец. — Как его можно разбудить? Шаманским камланием?
Элегантная дама с короткой стрижкой — венчиком белых, как пух, волос, — в отлично сшитом сером шелковом платье с кружевной отделкой на груди и на рукавах смерила взглядом представительного иностранца в безукоризненном темном костюме, узорчатом жилете, с массивной золотой цепью от дорогих карманных часов и, вероятно решив, что он стоит ее внимания, с расстановкой спросила: