Икар
Шрифт:
Единственным выходом по-прежнему казался шаг в пустоту.
На девятый день, голодные, оборванные, изнуренные, обгоревшие и почти не узнаваемые под маской гнойных струпьев, когда на теле не осталось ни одного живого места, сил уже не было цепляться за стену, глаза покраснели и воспалились, они достигли откоса, который рождался где-то на высоте восьмидесяти метров над коротким постаментом, который, в свою очередь, завершался склоном, сбегающим к сельве и настоящей равнине.
Они достигли конца всех дорог.
Растрепанные веревки уже не могли выдержать
Как часто бывает, самое главное поражение наступает в последний момент.
Феликс Кардона охрип, пока кричал, стараясь их растормошить, однако Густаво Генри чувствовал, что руки его больше не слушаются, потому что на пальцах, которые раньше были цепкими, как когти, кожа была содрана и не хватало половины ногтей. Даже его зрение, привыкшее находить точку опоры там, где ее, казалось, не существовало, затуманилось из-за струпьев, покрывавших веки.
Шесть часов просидели они на одном месте, точно сломанные куклы, ожидая, что их настигнет смерть или они поочередно попадают в пропасть. И когда испанец после стольких увещеваний практически сорвал голос, Джимми Эйнджел как будто осознал, что пора брать дело в свои руки, поскольку измученные венесуэльцы и без того сделали больше, чем можно было от них ожидать.
Весь груз ответственности за спуск лег на плечи альпинистов, им приходилось прилагать нечеловеческие усилия, в сто раз превышающие их собственные силы. Было несправедливо требовать, чтобы они и дальше принимали решения.
Даже самый что ни на есть многоопытный альпинист не сумел бы преодолеть это последнее препятствие: гладкую каменную стену, без единого выступа, который бы позволил за него ухватиться.
— Феликс! — наконец крикнул американец. — Феликс, ты меня слышишь?…
— Слышу! — еле-еле, осипшим голосом отозвался тот.
— Сходи за отцом Ороско в Каванайен!
— Зачем? Вряд ли он сможет чем-то помочь.
— Может, он найдет способ закинуть нам веревку.
— Вы слишком высоко, — возразил испанец.
— Все равно попытайся!
— На дорогу туда и обратно уйдет почти два дня!
— Не важно! Мы выдержим!
— Ладно!
И он пустился бежать.
Они смотрели, как Феликс Кардена, преодолевая препятствия, спустился по склону, и проводили его взглядом, когда он достиг равнины и мерной рысцой удалился в направлении далекой миссии.
— Не успеет! — уныло проговорил Веревка.
— Это зависит только от нас, — твердо ответил американец. — Раз уж мы досюда добрались, не дадим этой долбаной горе нам отомстить, когда осталось всего ничего — от силы один прыжок.
— Прыжок? — удивился Мигель Дельгадо. — Ничего себе прыжок!
— Большой или маленький, мы его проделаем.
— Нет, не проделаем, — уверенно возразил венесуэлец. — Но, по крайней мере, Феликс избавлен от необходимости наблюдать нашу агонию.
Больше они ни о чем не говорили, понимая, что словами горю
Они выпили последние запасы воды и прилегли на карниз, поскольку их телами овладела страшная вялость: точь-в-точь марионетки, которым перерезали веревки.
У Мэри Эйнджел появились седые волосы.
Девять дней ужаса — это слишком долгое страдание, а ни для кого не секрет, что нет ни такого дикого зверя, ни воображаемого чудовища, которые могут нагнать столько страха, как бездна: она могла бы поглотить всех жителей планеты — и не подавилась бы.
С незапамятных времен падение в пропасть было самым страшным кошмаром для большинства людей, сознающих, что сила притяжения — это единственная сила, с которой бесполезно бороться.
Мечта о полете рождается из давнего желания преодолеть эту силу и этот страх. И какими бы хитрыми ни были создаваемые летательные аппараты, в душе человека все равно гнездится уверенность в том, что рано или поздно всемогущая рука всемирного тяготения вернет отважившегося взлететь в реальность — на землю.
Измотанные, подавленные, опаленные солнцем, они даже не чувствовали своих тел и совсем не ощущали голода.
Кто может испытывать голод, когда его вот-вот сожрет лев?
Кто думает о еде, когда его осаждает легион призраков?
Какая физическая потребность выдержит поединок со смертью?
А падение с восьмидесятиметровой высоты означало такую же верную гибель, как и с тысячеметровой.
Погибнешь все равно, а славы — намного меньше.
Сидя на карнизе и наблюдая за цаплями, которые возвращались в гнезда и галдели, прежде чем погрузиться в сторожкое безмолвие, в которое ночные тени погружают большинство птиц на свете, Мэри Эйнджел спрашивала себя, почему же все-таки она не поддалась первому порыву и не бросилась в пропасть с вершины тепуя.
Может, тогда бы ее муж и эти двое бедных парней уже спаслись.
Может, без такой обузы, как она, они сумели бы найти более легкий путь.
Может быть!..
Она с жалостью посмотрела на них.
Куда девалась их прежняя крепость!
Их завидная молодость!
Теперь это были живые мощи: гора вымотала им всю душу и одновременно содрала кожу и потушила блеск в глазах.
«Господи, Господи! — причитала она про себя. — Почему ты позволил нам добраться сюда, если не хотел, чтобы мы спаслись?»
Завывал ветер.
Их худший враг.
Он мог сдуть их с узкого карниза, словно простые сухие листья.
А с заходом солнца этот ветер еще и принес с собой холод.
Ночью на Мэри Эйнджел напал страх, но не страх смерти, которая вот уже несколько дней была ее верной спутницей, а страх в последний момент потерять веру в Бога, перед судом которого она вскоре должна предстать.
Она знала, что, если умрет с проклятием на устах, значит, потеряет нечто большее, чем жизнь, однако все они продолжали подвергаться таким немыслимо суровым испытаниям, что наверняка уже эту веру можно было подорвать даже в намного более верующем человеке, чем она.