Икар
Шрифт:
Через час стало ясно, что их терпение по-прежнему не имеет границ.
— Что они делают? — поинтересовалась Мэри Эйнджел.
— Ничего, — отозвался Мигель Дельгадо. — Эти люди никогда не торопятся. Они лишь наблюдают за нашими действиями.
— И чем же, по их мнению, застряв здесь, мы занимаемся?… Танцуем?
— Они и не подозревают, что мы застряли. Наверняка они думают, что мы взобрались сюда ради нашего же собственного удовольствия.
— Они что, сумасшедшие?
— Сумасшедшие?… — возмутился собеседник. — Вовсе нет! Они очень
— Похоже, ты прав.
— Поэтому они так и будут сидеть до тех пор, пока не надоест.
— И что мы можем сделать?
— Ничего. Ни одному белому человеку в жизни не удалось выучить ни слова из их языка, и поэтому неизвестно, как попросить их о помощи.
— Думаешь, я поверю, будто им даже не приходит в голову, что мы в опасности? — спросил Джимми Эйнджел.
— Для большинства туземных племен «разумные» — высшие существа, которые располагают огромными кораблями, строят города из цемента и даже используют машины, которые летают. Однако они считают, что мы ведем себя нелепо: например, готовы костьми лечь ради нескольких алмазов, от которых никакого проку. — Венесуэлец пожал плечами, словно давая понять, что такой подход не лишен логики. — А сейчас они, вероятно, думают, что с нашей стороны это какая-то новая прихоть, цель которой им все равно не понять.
— Вот мерзавцы! А может, нам покричать? Мы могли бы жестами показать, что хотим спуститься.
— Если мы будем им кричать, мы их оскорбим, и они тут же отправятся восвояси, — уверенно сказал Густаво Генри.
— Почему?
— Потому что их обычаи сильно отличаются от наших. У них не принято кричать, только если они не собираются биться насмерть. Скорее всего, они решат, что мы их прогоняем, потому что не хотим, чтобы они видели, чем мы тут занимаемся.
— Хорошенькое дело!.. Тогда какой нам толк, что они там расселись?
— Если это гуаарибы, толк есть, — настаивал венесуэлец. — Их зовут «длинные лапы», потому что они кочуют и никогда подолгу не задерживаются на одном месте. А поскольку в горах реки быстрые, напористые и полноводные, они придумали хитрый способ наведения мостов над бездной. Взбираются вверх, как белки, и, думаю, вполне способны вскарабкаться сюда.
— Господи! — жалобно воскликнула Мэри Эйнджел. — Неужели нет никакого способа заставить их понять, что мы хотим спуститься?
— Они слишком далеко, и мне ничего не приходит в голову, — признался Густаво Генри.
Прошел еще час.
Все та же картина.
Дикари не шевелились.
«Разумные» ждали.
Отчаяние росло.
Неожиданно Мигель Дельгадо возбужденно воскликнул:
— Нам нужно снять одежду!
— Что ты сказал? — растерянно переспросил Король Неба.
— Что нам надо раздеться, — повторил он. — Если мы снимем одежду и обувь, они, возможно, поймут, что мы хотим из «разумных» превратиться в обыкновенных
— Но!..
— Сейчас не время спорить! Надо попытаться.
Сначала они сняли ботинки и швырнули их в пропасть. Вслед за ботинками полетели рубашки, шляпы, штаны, оружие и даже трусы, и они остались в чем мать родила под внимательным взглядом группы туземцев, которых как будто и правда озадачил ворох одежды, свалившийся с неба.
Они начали переговариваться, хотя при этом не изменили позы, поэтому Мигель Дельгадо повернулся к Мэри.
— Встань-ка! — попросил он. — Пусть увидят твою грудь и поймут, что ты женщина.
— Зачем?
— Чтобы они решились. У них женщины и дети священны, их жизнь никогда не подвергают опасности, и если они тебя увидят, то поймут, что что-то неладно. Пожалуйста!
Мэри Эйнджел колебалась лишь какое-то мгновение. Затем муж помог ей очень медленно подняться на ноги, чтобы она могла открыть взглядам воинов свою наготу и хрупкость.
Те снова начали совещаться.
Этому не было видно конца.
Ожидание изматывало.
И тут Мэри Эйнджел начала плакать, кричать и рвать на себе волосы, выразительно показывая, как она напугана.
Последнее совещание, и наконец туземцы, по-видимому, приняли решение, поэтому они встали и разделились на две группы.
Первая углубилась в ближайший лес, и вскоре оттуда послышался стук.
Другая приблизилась к утесу и, распределившись вдоль стены, стала внимательно ее изучать.
— Это гуаарибы! — чуть ли не всхлипывая от радости, воскликнул Мигель Дельгадо. — Слава богу! Это гуаарибы!
— Откуда ты знаешь?
— Потому что другие не стали бы и пытаться. Ни вайка, ни пемоны, ни пиароа не стали бы даже прикидывать, как к нам подобраться, потому что понятия не имеют, как это делается.
Они ждали.
Минуты тянулись, словно часы, а то и столетия.
Наконец один туземец, который осматривал стену в ста метрах от того места, прямо над которым они находились, подозвал товарищей, и те неспешно подошли ближе.
Индеец что-то показал им на каменной стене, очертив жестом широкую арку, восходящую к карнизу.
Группа снова уселась на корточки, молча взирая на откос и поджидая товарищей, ушедших в лес. Те появились, неся толстые заточенные колья длиной немногим больше метра.
— А вот и они! — воскликнул Мигель Дельгадо, который наклонился над пропастью, рискуя свалиться вниз. — Вот и они! Собираются попытаться. Да благословит их Господь! Они попытаются!
Гуаарибы и правда намеревались попробовать помочь, однако действовали настолько медленно, что впору было прийти в отчаяние.
Им потребовалось почти полчаса, чтобы убедиться в том, что выбранный путь действительно самый лучший, и только после этого они с помощью тяжелой дубины начали забивать первый кол.