Иллюзии
Шрифт:
– Д-8, Д-9. Да это было совсем недолго, в Огайо.
– Д-девятые! Такие большие, с дом! С двойным приводом! Это правда, что они могут спихнуть целую гору?
– Есть гораздо лучший способ двигать горы, – сказал он с улыбкой, которая длилась разве что долю секунды.
С минуту я изучал его, прислонясь к нижнему крылу его самолета. Игра света… На него трудно было смотреть вблизи. Как если бы он был окружен серебристым сиянием, создающим слабый светящийся фон.
– Что-нибудь не так? – спросил он.
– В какие такие переделки ты попадал?
– О, ничего особенного. Просто сейчас мне нравится все время
Я взял свой сандвич и обошел самолет кругом. Это была машина выпуска 1928 или 1929 года, нисколько не поцарапанная. Заводы не выпускают таких новеньких самолетов и не ставят их на стоянку в поле. По меньшей мере двадцать слоев авиалака сияли как зеркало на полированных вручную деревянных деталях машины. Под кабиной золотыми буквами старинным английским шрифтом написано: «Дон», а на регистрационной карте значилось: «Д. У. Шимода». Приборы новехонькие, как только что из упаковки, настоящие авиационные приборы образца 1928 года. Дубовая полированная приборная доска и ручка управления, регулятор смеси и опережения зажигания слева. Теперь уже нигде не встретишь опережение зажигания, даже в самых лучших реставрированных самолетах. И нигде ни царапины, ни пятнышка на перкалевой обшивке, ни одного подтека масла на фюзеляже. Ни единой соломинки на полу кабины, как будто его машина никогда не летала. Словно она просто материализовалась на этом самом месте сквозь какую-то дыру во времени протяженностью полвека. Я почувствовал, как от всего этого у меня по спине забегали мурашки.
– И давно ты уже катаешь фермеров? – спросил я у него, глядя на самолет.
– С месяц, может, недель пять.
Он лгал. Пять недель полетов над полями – и кто бы вы ни были, на вашем самолете появятся и грязь, и солома на полу кабины. Хоть что-нибудь да будет. Но эта машина… Ни капли масла на ветровом стекле, ни пятнышка от травы на несущих плоскостях, ни расплющенных на пропеллере насекомых. Летом в Иллинойсе это невозможно ни для какого самолета. Я изучал Тревл Эйр еще минут пять, а потом вернулся и сел на траву под крылом лицом к пилоту. Мне не было страшно. Мне все еще нравился этот парень, но только что-то здесь было явно не так.
– Почему ты не скажешь мне правду?
– Я сказал тебе правду, Ричард, – сказал он. Мое имя тоже нарисовано на моем самолете.
– Слушай, человек не может катать пассажиров на своем самолете целый месяц без того, чтобы не замаслить его или хотя бы, друг мой, не запачкать хоть что-нибудь. Хоть одно пятнышко на обшивке, а? Господи, ну хоть травинка на полу?
Он спокойно улыбнулся мне:
– Есть вещи, о которых ты еще не знаешь.
В этот момент он был чужаком, пришельцем с другой планеты. Я поверил тому, о чем он говорил, но у меня не было никакого объяснения для пребывания этой ювелирной вещицы посреди летного поля.
– Это правда. Но когда-нибудь я их узнаю. Все узнаю. И тогда ты сможешь забрать себе мой самолет, Дональд, – чтобы летать, он мне уже не понадобится.
Он посмотрел на меня с интересом, его черные брови поднялись.
– Да ну? Расскажи мне.
Я был в восторге! Кто-то хочет услышать мои теории!
– Долгое время люди не умели летать. Думаю, это происходило просто оттого, что они считали это невозможным, поэтому, конечно, и не научились первому закону аэродинамики. Мне хочется
Он улыбнулся едва заметно и серьезно кивнул:
– И ты думаешь, что научишься всему этому, если будешь катать пассажиров над полями по три доллара за рейс?
– Единственное знание, которое имеет для меня смысл, это то, которое получаешь самостоятельно, делая то, что хочешь. Нет и не может быть на земле ни одной души, которая могла бы научить меня большему, чем мой самолет и небо. И если бы такой человек был, я бы тут же направился разыскивать его. Или ее.
Темные глаза спокойно смотрели на меня.
– А тебе не приходило в голову, что тебя на самом деле кто-то ведет, раз ты хочешь всему этому научиться?
– Да, меня ведут. А кого – нет? Я всегда чувствовал, что за мной наблюдают или что-то в этом роде.
– И ты думаешь, тебя приведут к учителю, который тебе поможет?
– Если не случится так, что этим учителем окажусь я сам, – тогда да.
– Может, так и случится, – сказал он.
Современный новый пикап, подняв облако пыли, неслышно подъехал к нам по дороге и остановился у поля. Дверца отворилась, и оттуда вышли старик и девочка лет десяти. Было так безветренно, что пыль осталась висеть в воздухе.
– Это вы тут катаете? – спросил старик.
Поле нашел Дональд Шимода, и я промолчал.
– Да, сэр, – сказал он весело. – Сегодня неплохо полетать, правда? Хотите?
– А если бы захотел, вы не станете выкидывать номера, делать всякие там петли-кувырки? – глаза старика озорно блестели, пока он разглядывал нас, чтобы увидеть, принимаем ли мы его за простака-деревенщину.
– Захотите – будем, не захотите – не будем.
– Так вы, наверное, дерете за это чертову уйму денег?
– Три доллара наличными, сэр, за десятиминутный рейс. Это значит тридцать три и треть цента в минуту. Многие, кто рискнул, говорят, что дело того стоит.
У меня было странное чувство стороннего наблюдателя, который болтается тут и слушает, как другой нахваливает свой товар. Мне понравилось, что он сказал все так спокойно, не повышая голоса. Я настолько привык к своей собственной рекламе (Парни, гарантирую вам наверху температуру на десять градусов ниже! Отправимся туда, где летают только птицы и ангелы! И все это за три доллара, мизерная часть содержимого вашего кошелька или кармана!), что и забыл о возможности делать это как-то иначе.
Это напряженная работа – летать и катать пассажиров в одиночку. Я привык к этому, но тут было и другое: если у меня не будет пассажиров, мне нечего будет есть. Сейчас, когда мой обед достался мне даром, я мог позволить себе побездельничать, слегка расслабился и просто наблюдал.
Девочка стояла в стороне и тоже наблюдала. Белокурая, с карими глазами, с серьезным лицом, она была здесь только из-за дедушки. Она не хотела летать.
Чаще бывает как раз наоборот: жаждущие летать дети и осторожные взрослые; когда вы зарабатываете себе на жизнь, у вас вырабатывается чутье на такие дела, – и я точно знал, что девочка не полетит с нами, сиди мы тут хоть целое лето.