Иллюзион

Макушкин Олег

Втроем они выпили горячего чая с ликером, а потом сидели «при свечах» — Данила набросил на галогеновую лампу покрывало, из-под которого пробивалась лишь узкая полоса синеватого света. Затем появилась гитара. Слава играть не умел, а Кэти спела своим осипшим голосом какую-то длинную грустную песню, слов в которой было не разобрать, кроме часто повторяющегося: «Ямал, ямал». Зато Данила играл одну песню за другой; судя по тому, что каждая вторая четко узнавалась, Мирослав решил, что половину Дэн играет популярных, а половину своих.

В этой истории нет превращенийИ, кажется, нет волшебства.Я поднимаюсь,

считаю ступениИ вспоминаю слова.Старые песни, закрытые шторы,Мы снова будем пить чай.И только утром прервет разговорыСтранное слово «прощай».Но останется надежда,Пусть лицо твое не помню.Я люблю тебя, как прежде...В тишине пустынных комнат,В полумраке старых лестницЯ ищу тебя, но знаю, —Мы не будем больше вместе,Кто умрет — не воскресает.Дождь за окном, одинокий прохожий,Ветер забытых времен.Мы не стареем, мы стали моложе,Но, может быть, это сон.И я не верю, что в мире есть двери,Где нам с тобой не пройти.Но окончание прожитых серий —Странное слово «прости».

— Что стих, Стихеев? — спросил Данила. — Может, скажешь чего?

Слава лежал на диване, свесив ноги и откинувшись на валик. Кэти свернулась клубочком на софе, притулившись к Даниле, который задумчиво щипал струны гитары. В полутемной комнате, пропахшей фруктовым ликером, царил томный аромат свободы и сумрачной неги. Ничего не хотелось делать — ни ходить, ни разговаривать, ни даже думать.

— Вот мы тут лежим, поем, — сказал Мирослав лениво. — А там наверху атомные реакторы взрываются. Может быть, мы уже давно облучились.

— Не, не облучились, — сонно пробормотала Кэти. — Это бывшая правительственная ветка метро, тут вентиляция с фильтрами против радиации. Вода из артезианской скважины, даже электричество можно обеспечить: Данила где-то внизу дизель нашел исправный, да, Данил? Так что здесь можно хоть третью мировую переждать.

— Я вообще не понимаю, зачем что-то там взрывать, какую-то бучу устраивать, — сказал Данила. — Жили бы, как живется, и незачем что-то менять. Все перемены к худшему.

— Нет, так нельзя, — сказал Мирослав. — Если все так будут думать, гибернет окончательно захватит власть над людьми. Подгонит народ под одну гребенку, и будем мы ходить, как ослики, по кругу, выполняя чужую установку на всеобщее иллюзорное счастье. Человек обязан развиваться.

— Почему?

— Ну как же? Эволюция — это поступательное развитие. Какой смысл было тогда превращаться из обезьяны в человека, слезать с дерева и брать в руки палку-копалку? Чтобы в один прекрасный момент остановиться на достигнутом?

— И все-таки все движется по кругу, — сказал Данила. — Вот я, к примеру, типа бард. Стихоплетством маюсь, на гитаре бренчу, дерусь из-за девок, когда и на ножах. Ну и что? Лет триста назад я бы носил камзол из бархата и кружевные панталоны. Ну, усы щегольские носил бы вместо косичек, а делал бы все то же самое. И думал так же, ну разве что не бросался бы изречениями Козьмы Пруткова да цитатами из Булгакова. И две тысячи лет тому назад не многое изменилось бы. Уклад жизни тогда был другой, а думали люди так же, как и мы сейчас. Думаешь, ты бы Сократа переспорил? Со всем своим знанием современной философии, которая, между прочим, вся на Аристотелевом горбу держится? Да тебя

бы древнегреческие риторы в два счета твоими же аргументами побили! И на чем тогда сказалась тысячелетняя цивилизация? Уж во всяком случае, не на остроте ума или нетривиальности человеческого мышления.

— И к чему ты клонишь? — спросил Мирослав.

— Технология ничего не дает человеку, — пожал плечами Данила. — Эволюция должна вот здесь протекать, — он постучал себя костяшками по лбу. — Замени автоматы мечами, автомобили колесницами, статую Свободы на Родосский Колосс, а кредитную карточку на слиток золота — и ты безболезненно перенесешься в бронзовый век, где правили все те же человеческие страхи, амбиции, иллюзии. Скажешь, не так?

Слава приподнялся на диване, готовясь ответить.

— А вот здесь мы вплотную подходим к навязчивой идее моего дру... скажем так, камрада Шелеста. Не думал, что мне придется выступать адептом его учения, но излагаю вкратце. Генетические изменения человека и есть тот шаг в эволюции, который поставит нас на новую ступень развития. Вид хомо сапиенс существует сорок тысяч лет — Шелест считает, что пора дать дорогу новому виду, у которого будет и своя психология, отличная от психологии нынешнего человека.

— Так вот чем занимается Шелест, — протянула Кэти. — Выходит, он подвижник. Идейный борец. А я все думала — зачем ему столько денег?

— Может быть, идея верная, — сказал Данила, — но как ее осуществить? Это не просто шаг вперед; это революционный скачок. Такое дело не провернуть без серьезной борьбы. Но, как бы то ни было, есть люди, заряженные на схватку, а есть те, кому интереснее смотреть со стороны и ждать, чем все это закончится. Я призываю просто наблюдать и оставить ратные труды тем, кто видит в этом смысл. Ибо я смысл вижу только в хороших стихах.

И он стал наигрывать новый, задорный мотив.

Мирославу было трудно молчать, но и возражать Даниле он не хотел. Сказать, что борьба Шелеста была для него чужой, он не мог. С другой стороны, когда это Шелест привлек его на свою сторону? Когда силком содрал с Мирослава сладкий покров иллюзии? Непросто решить. И вообще, жизнь чертовски сложная штука.

Насколько она казалась проще и приятнее, когда была сервирована узорами Иллюзиона!

Folder X

D:\Temp\Черная кошка в темной комнате

\NEC (Necro– ElectricalConsumer)

Лес кончился на обгоревшей, словно сунутый в костер пучок сена, опушке с изломанными почерневшими стволами и выжженной землей. Дальше расстилалась равнина, усеянная железным ломом, обгоревшими искореженными остовами броневиков и вертолетов, где-то зарывшимися в землю, где-то возносящими в небо погнутую лопасть винта или расщепленный хобот орудия. Гарь и ржавчина исписали варварскими узорами железные корпуса боевых машин; суставчатые ленты гусениц, некогда скрежетавших по каменистому грунту, теперь бессильно висели на растопыренных катках. Запах сожженного металла, казалось, все еще витал в этом месте, хотя со времен побоища прошло, должно быть, немало лет.

— Так вот почему он послал меня на восток, — сказал самому себе Странник.

Он долго шел среди разбитой техники, убеждаясь на каждом шагу, что снаряды и мины не в состоянии причинять таких повреждений. Один танк был буквально разрезан пополам, другой словно побывал в огромной топке, превратившись в бесформенный ком оплавленного металла, третий оказался расплющен гигантским камнем, у четвертого отсутствовала вся ходовая часть — вместо нее на земле лежала, словно клубок металлических червей, груда железной стружки. Тел не было видно — должно быть, их похоронили после боя.