Имаго
Шрифт:
– «Лесное», – подсказал я.
– «Лесное», – согласилась она легко. – В вазочках.
Официант на меня метнул полупрезрительный взгляд, что за мужчина, за которого заказывает женщина, все ясно, а на нее взглянул вопросительно. Все-таки в голосе Инги легкий акцент, за недельную туристическую поездку такой не приобретешь.
Инга проследила за ним взглядом, сказала негромко:
– У меня в сумке портативный глушитель. Никакое ЦРУ не услышит…
– А КГБ? – спросил я.
Она отмахнулась.
– КГБ – единственная организация, что еще не подчинена Штатам. За это ему не дают денег даже
Она сделала паузу, я вынужденно сказал:
– Да нет, он выглядел неплохо.
– А со здоровьем у него как?
– Нормально, – ответил я с недоумением. – Он же не старик, молодой и здоровый, как бычара!
– Да? – переспросила она с сомнением. – Это хорошо, здоровье ему понадобится. А то раньше у него были проблемы… Впрочем, это неподтвержденные данные. Он сам, надеюсь, в операциях не участвует?
Официант направился в нашу сторону с подносом, Инга замолчала. Мы помогли перегрузить на стол стаканы с соком и вазочки с мороженым, а когда официант удалился, я ответил с неловкостью:
– Простите, но это не потому, что я что-то скрываю… Я в самом деле не из РНЕ. Я просто сосед, как уже говорил. Я сам узнал только совсем недавно, да и то по случайности…
Она нахмурилась.
– По случайности? Это может быть опасно.
– Да нет, – сказал я торопливо, – все обошлось.
– Точно?
– Абсолютно, – заверил я.
– Ох, смотрите… Иногда аукается через годы.
– Уже не аукнется, – сказал я, со стыдом ощутил некую гордость, хотя гордиться убийством могут, как говорят люди прошлого века, только выродки. – Никто не аукнет.
Она умело подбирала ложечкой с краев подтаявшее мороженое, густые черные брови сошлись на переносице и остались, сцепившись в клинче.
– Сейчас я выражаю свое личное мнение, – заговорила она медленно, глаза ее упорно следили за ложечкой, – оно ничего общего не имеет с точкой зрения руководства… Впрочем, руководство в такие детали не вникает, а вот мы, исполнители… Словом, самому Лютовому рекомендуется не участвовать в акциях. Он горяч, иногда срывается… К тому же от него больше пользы было бы на работе координатора. Вообще, на кафедре ему прочили блестящую карьеру…
Я поморщился.
– Этим вы только оскорбляете Лютового.
– Вы не то подумали, – сказала она тихо, глаза ее все еще следили за ложечкой в мороженом. – Сейчас, конечно, в России карьера возможна только с благословения юсовцев, их разрешения… или хотя бы одобрения видных коллаборационистов. Но, к счастью, научная карьера от них не зависит. Он был блестящим математиком! А для математика не нужен даже компьютер, тот не поможет искать новые пути.
Я
– Наверное, вы правы. Стране нужнее талантливый математик, чем еще один боевик.
Она наконец оторвала взгляд от мороженого. Наши глаза встретились, в глубине ее зрачков дрогнуло, сместилось знакомое изображение.
– Я рада, – сказала она почти с прежней легкостью, – что вы разделяете мою точку зрения.
– Разделяю, – ответил я. Теперь уже я старался не смотреть ей в глаза, страшась, что она увидит в моих глазах то, что она не хотела бы увидеть. – Я постараюсь… ну, как смогу, удерживать его от прямого участия в терактах.
– Спасибо, – поблагодарила она. И хотя она старалась сделать голос сухим и непринужденным, но снова я уловил нечто, что она явно хотела скрыть. – Правда, спасибо!.. Вы чем зарабатываете на жисть?
– Юрист, – ответил я. – Советник в одной могучей фирме.
– О, – протянула она насмешливо. – Права человека, права личности, борьба с расизмом, фашизмом, всякие презумпции и прочий бред. Эх! Что бы мы ни говорили о толерантности, но страны, государства и народы могут выдержать натиск заокеанской свиньи только в случае, если считают себя… лучше. Пусть об этом нигде не говорят, не упоминают, но они знают, хоть и говорят лишь в узком кругу, среди своих, чаще всего с усмешечкой, как бы подсмеиваясь над своим шовинизмом, но на самом деле твердо уверены, что они – лучше.
Я сказал завистливо:
– Вы-то говорите об этом вслух!
– Говорим, – согласилась она. – Сами над этим же смеемся, но все равно уверены, что мы – лучше. Потому, понятно, свой Израиль не дадим превратить в банановую плантацию Юсы! Да – мы богоизбранные, вот так, съели? Китайцы тоже непоколебимо уверены, что они – Богоизбранная Срединная Империя, а на ее окраинах живут варварские народы, совсем дикие, им не исполнилось еще и по паре тысяч лет, таких нельзя принимать всерьез… Курды вот уже тысячу лет бьются за создание своего богоизбранного государства Курдистан, эти тоже горды своим мужеством и стойкостью, никакой Юсе их не подмять… баски знают, что лучше всех на свете они, баски, и даже когда вся Испания сгинет, то они, баски, будут!..
Она остановилась, я продолжил с горечью:
– Договаривайте, договаривайте. Зато всяким мамбо-юмбо, Буркина-Фасо и прочим россиям, которые дефолтно, то есть по установкам, считают, что любой иностранец лучше их соотечественника, – этим хана. Их ждет неизбежное растворение среди тех, кто сохранил честь и гордость. Ладно, пусть даже основанные на мифах, разве в этом дело?
Она кивнула:
– Да. Неважно, на чем основано, главное – результат. Кстати, старые законы, пришедшие из тьмы веков и мифов, и сейчас более жизненны, чем статьи Уголовного кодекса. Наш закон: око за око, зуб за зуб, кровь за кровь!.. А все эти хитрые игры юристов… В моем обществе нормальных людей раздражают, даже бесят эти споры насчет адекватности или неадекватности наказания свершенному проступку. Получается, что законы созданы для преступников. Для того, чтобы скрупулезно точно отмерять им шлепки по заднице за преступления или, как все чаще говорят, проступки.