Имоджин
Шрифт:
— О, пожалуйста, не надо, — пробормотала Имоджин, — я не очень хорошо получаюсь на снимках.
— Перестань, — сказал Ларри. — Я из тех, кто делает хорошие снимки.
Он все делал так спокойно и мягко, так ненавязчиво, хвалил ее так преувеличенно, что вскоре она успокоилась и принимала любые позы, какие он ей предлагал: на скалах, на мелководье, на волнорезе.
— Тебе кто-нибудь говорил, как ты хороша собой? — спросил он.
Имоджин смотрела на его густые, черные с проседью волосы, когда он склонился над видоискателем.
— Да, один или двое, —
— Стесняешься музыкальных кроватей? Должен признать, что для тебя мы слишком разбитная компания, за исключением, пожалуй, Ивонн. Но эта фригидная сучка способна на всю жизнь отучить от респектабельности. Голову поверни чуть-чуть к морю, дорогая, взгляд не меняй.
— Но Матт, кажется, не такой, — соблазн поговорить о нем был слишком силен.
— Матт другой, — подтвердил Ларри, меняя пленку.
— В каком отношении? — спросила Имоджин, закрыв лицо волосами, чтобы Ларри не увидел, как она покраснела. — Я имею в виду, что когда он вернул Кейбл этот медальон, он наверняка знал, чем она там занималась с Ники, но его это, кажется, нисколько не расстроило. Он был куда больше обеспокоен тем, что она не достала ему машинку.
— Он полностью отключается, когда работает. Пока он не закончит эту статью, а она будет не слабая, — голову немного влево, дорогая — он ничего не заметит, даже если Кейбл будет ложиться под всех лягушатников Пор-ле-Пена.
— Это должно сильно ее раздражать. Она такая красивая.
— Ничего особенного. Обычная избалованная поблядушка, которая сама не знает, чего хочет.
— Она хочет Матта, — сказала Имоджин.
— Et alia [28] . Но мне кажется, что всякий раз, когда она его обманывает, это волнует его все меньше, — голову чуть повыше, дорогая, — а если он отпустит ее на все четыре стороны, она удавится.
Имоджин хихикнула, настроение у нее немного поднялось и она позволила себе немного помечтать о работе в библиотеке газеты Матта, о том, как она помогает ему готовить какой-нибудь очерк.
28
И других (лат.).
— Поработали, для первого раза хватит, — сказал Ларри. — Пойдем чего-нибудь выпьем, — прищурившись, он посмотрел в море. — Где этот их водный велосипед? Надеюсь, Ники не утонул, оставив Трейси одну.
— Она замечательная, — сказала Имоджин. — По правде сказать, с тех пор, как вы вчера с ней приехали, все стало намного лучше. А эта вечеринка сегодня — это будет что-то ужасно выдающееся?
— Это будет что-то смехотворное, — сказал Ларри, взяв ее за руку. — Так что немного посмеемся.
Они завернули в первый же бар на набережной и сели там, лениво попивая напитки и поглядывая на возвращающихся пляжников.
— Этой девице нельзя носить бикини, — сказал Ларри, когда мимо них прошла, покачиваясь, толстая брюнетка, — ей надо носить пальто.
— Ты бы посмотрел,
Ларри не ответил, и, обернувшись, Имоджин увидела, что он, побелев как мел, остолбенев от ужаса, смотрит на красивую женщину с короткой рыжей прической, скуластую, — которая, держась за руку атлетически сложенного мужчины гораздо моложе ее, шла с ним к морю.
— Что случилось? — спросила Имоджин.
Он дрожащей рукой поднес стакан ко рту и сделал большой глоток.
— Пожалуйста, скажи, — настаивала она. — Я же вижу, что-то не так. Ты кажешься, ну… веселым, а на самом деле, я уверена, это не правда.
Он немного помолчал, лицо его потемнело и приняло горькое выражение, и она почувствовала, что он сам с собой борется. Потом, тяжело вздохнув, он сказал.
— Эта женщина. Я подумал, что это Бэмби.
— Но она же в Ислингтоне.
— Нет. Она где-то здесь со своим любовником. Она бросила меня недели две тому назад.
— Ах, — смущенно сказала Имоджин. — Не могу в это поверить. Я так сожалею.
— Мне не надо ничьей жалости. Я сам виноват. Думаю, я про нее часто забывал. Последние два года я так много работал, только чтобы прокормить семью и заплатить за обучение детей. Каждый вечер, приходя домой, отрубался со стаканом виски перед телевизором. Я был слишком занят своими проблемами, чтобы заметить, что она скучает.
— Но когда она начала встречаться с этим другим мужчиной? — спросила Имоджин.
— Да в прошлом году иногда. Ей вдруг стало казаться, что я делаю все не так. Если сломалась стиральная машина, то виноват оказывался я. Возвращаться вечером домой было все равно, что прыгать с парашютом на минное поле. Теперь я понимаю, что она устраивала со мной сражения, чтобы оправдать свою влюбленность в этого парня.
— Как ты это обнаружил?
— А очень просто. Она каждую среду ходила на курсы керамики. Я оставался с детьми. Она часто задерживалась допоздна и говорила, что была в пивной с приятельницами по этим курсам. Потом как-то встречаю на Хай-стрит их преподавателя по керамике, и он говорит, что, дескать, жаль, что она больше не ходит на занятия при таком ее таланте. Я тут же пошел домой, и она во всем призналась. В прежние времена я, думаю, поставил бы ей синяк под глазом, а тут засрал себе голову тем, что меня назовут вонючим мужским шовинистом, и вот стал каждый вечер глушить себя пьянкой.
— А как же Трейси?
— Это, что называется, товар лицом. Она отличная девушка, но, даже не принимая во внимание сумму моих теперешних сбережений, я не очень-то ей гожусь, во всяком случае, для постели. Ей лучше всего иметь дело с Ники. Они подходят друг другу по интеллекту. Послушай, — сказал он, взяв ее за руку, — мне очень жаль, что так все перед тобой выложил.
— А мне нет, — призналась Имоджин. — Я чувствовала себя здесь никому не нужной. Но ты ведь в любую минуту можешь наткнуться на Бэмби?