Имортист
Шрифт:
Самолет еще катился по бетонной полосе, но я уже разглядел красную ковровую дорожку, две переносные трибуны с торчащими камышами микрофонов, там выстраивались разноцветные военные: сухопутчики отдельно, летчики отдельно, а моряки так и вовсе в сторонке, будто и не родня вовсе этим двуногим.
По трапу я сошел в сопровождении Волуева, за ним целая толпа экспертов, советников, переводчиков. У трапа встретил Этьен Пфайфер, президент Франции, крепко пожал мне руку, улыбался сдержанно, по-президентьи, но, когда расцепили ладони, улыбка растянула рот до ушей.
–
– Разве не пора? – поинтересовался я.
– Ох, давно пора, – ответил он с шутливой сокрушенностью. – У нас такое творится… Позвольте вот сюда.
Грянул оркестр, под грохот барабанов и рев труб мимо проходили сухопутчики, летчики и моряки. Если бы приехал Медведев или Казидуб, их бы встретили только сухопутчики, а Потемкину, как министру иностранных дел, вообще повезло: его встречают без всяких почетных караулов, для него это простые будни – прыгать из страны в страну, укреплять нити, связывающие страны.
Затем мы пошли по широкой красной дорожке, длинный строй высокопоставленных военных, смотрятся хорошо, поджарые, надо бы нашим подтянуть животики… ничего, имортизм возьмется и за это, смотрят с нескрываемым интересом. Я ведь не просто победивший на выборах удачливый претендент, сумевший половчее построить предвыборную агитацию, а представитель непонятного пока что имортизма, я здесь нечто вроде аятоллы и Мартина Лютера, хотя я стараюсь представить себя в облике Вольтера, призывающего раздавить гадину демократии.
Этьен шел рядом, лицо торжественное и задумчивое, играет его любимая песня, то есть государственный гимн Франции, когда-то и наш гимн, в смысле, когда мы воздвигали баррикады, шли на штурм царского дворца, дрались в окружении против интервенции четырнадцати держав… Теперь же у нас нечто рыхлое, туманное, а слова к этому безобразию не знают даже депутаты Госдумы. Да и я, честно говоря, не пропою от начала и до конца, собьюсь.
Как хорошо, мелькнуло у меня в голове, если бы Таня шла сзади, их с женой Этьена окружал бы целый рой переводчиков, советников и прочих камердинеров, к нам доносился бы их беззаботный смех, у жен президентов программа проще: понравиться друг другу, завязать контакты на личном уровне, перейти на «ты» и отыскать общие интересы в своей чисто женской сфере. Конечно, им по программе визита придется посетить университет, Благотворительный фонд, Дом Инвалидов, но, думаю, они и там смогли бы щебетать о тряпках, серьгах и особо влажной помаде.
Впереди чернела вереница правительственных лимузинов, у всех флажки на капоте, однако Этьен на ходу наклонился к моему уху:
– Если господин президент пожелает… мы можем внести изменения в протокол.
Его рука обвела полукруг, я увидел в той стороне изящный вместительный вертолет. Со всех сторон окружали рослые парни в хорошо подогнанных костюмах, личную охрану президентов легко узнать с первого же взгляда.
– Прекрасно, – ответил я. – Если в
– Именно это и хочу вам показать, – сказал он с улыбкой.
Наши взгляды встретились, оба прекрасно понимаем друг друга. По крайней мере, в этом вопросе понимаем. Здесь нет исламских боевиков, потому что Франция, уже вся в мусульманских анклавах, не принимает участия в международных акциях против исламских государств. Франция да еще Германия, на территории которой множество районов с населением из турков и курдов. Потому удары исламских боевиков направлены против тех, кто с ними ведет борьбу: на Россию и Штаты. Даже Англию почти не трогают, понимая, что если остановить хозяина, то пудель в испуге забьется под крыльцо.
По удобнейшему трапу поднялись в чрево, настоящая удобнейшая квартира для жилья, а не вертолет. Мы сели по одну сторону стола, кресла удобные, мягкие, но не чересчур, все-таки для деловых поездок, а не бордель с девочками. Этьен заговорщицки подмигнул:
– Наши советники займутся бумагами, а мы посмотрим на город… Это чисто мужской взгляд, верно?
– С удовольствием!
Пол мягко качнулся, строй блестящих ребят почетного караула пошел вниз. Этьен улыбнулся:
– Это первый у меня такой вертолет. Ни тряски, ни грохота!
– Готов поверить, – сказал я, – что у вас изобретена антигравитация!
– Да, – кивнул он, – в нашей стране теоретическая физика традиционно сильна. Хотя, конечно, утечка мозгов серьезно замедляет ее темпы…
Я развел руками:
– Они бегут не к нам. Увы, у нас та же проблема. Если не сильнее, чем у вас.
Мы улыбались вежливо, эту часть разговора можно подверстать к графе не просто «обменялись мнениями», а «нашли полное взаимопонимание». Без объяснения, впрочем, по какому вопросу. Просто по ряду вопросов нашли полное взаимопонимание.
– Все мы живем во взаимопроникающем мире, – проговорил я. – В моей стране многие из высоколобых перестали смотреть французские фильмы, когда на смену тонкому, изящному французскому юмору, неповторимому и отточенному, пришли эти кривляющиеся клоуны… Как их, а, Луи де Фюнес, и не стыдится позорить частицу «де», тоже мне – дворянин, Пьер Ришар… Правда, общая посещаемость французских фильмов возросла. Понятно, за счет извозчиков, которым именно такой юмор понятен.
Он кивнул, в глазах грусть:
– Что делать, это и есть издержки демократии. Голосуют, как у вас говорят, рублем. Но сейчас, я слышал от своего атташе по культурным вопросам, положение выравнивается?
– Точно, – сказал я торопливо, – как раз и хотел об этом сказать! Причем без потери посещаемости, что удивительно. Даже нашим извозчикам осточертели голливудские боевики, похожие один на другой, как желуди с одной ветки. Уже все ржут над их штампами, дуростью, хотя, если честно, смотрят, гады, а французские фильмы… заметьте, без всякого выделения им какой-то форы, за последние три-четыре года удвоили, а в столице и вовсе утроили свое присутствие!