Император для легиона
Шрифт:
– Какие новости? – жадно спросил Скаурус.
– Ты мог бы сначала поздороваться, – ответила Неврат, и ее темные глаза блеснули от обиды.
– Прости. Здравствуйте, бродяги. Ну, какие же у нас новости?
Муж и жена расхохотались, но трибуну было не до смеха. Он слишком долго ждал возвращения васпуракан, и его слишком тревожило, какие вести они привезли.
– Ты не будешь бросать кости? – раздраженно спросил игрок, сидевший рядом с трибуном. – Отдай тогда мне, если не хочешь больше играть.
Марк покраснел, сообразив, что задерживает игру. И в эту минуту Неврат вложила монету в его ладонь.
– Держи, – сказала она. – Поставь на счастье.
Он взглянул на золотой. Это была хорошая монета, не бледная от серебра, не темная от меди, – скорее всего, из копей Васпуракана. На одной из сторон ее был изображен солдат с поднятым мечом в руке, надпись под которым гласила: «По праву». Скаурусу такие еще не попадались, и он перевернул монету, любопытствуя, кто же отчеканил ее. Гравер был опытный, и отчеканенное на монете лицо бородатого мужчины с длинным гордым носом показалось Марку не только очень живым, но и очень знакомым. Да, Скаурус, конечно же, знал этого человека. Трибун замер. Ему знаком этот рот – изгибающийся, как лук, когда обладатель его смеялся, и прямой, как меч, когда гневался. Римлянин присвистнул, заметив под портретом надпись: «Автократор». Имя, которое следовало за ней, ему уже не требовалось читать. Без всякого сомнения, на монете был помещен портрет Туризина Гавраса.
Возвратившись в лагерь, трибун поделился с Хелвис новостями, принесенными четой васпуракан.
– Значит, начнется гражданская война, – сказала она и добавила то, что пришла бы на ум жене любого наемника. – Обеим сторонам будут нужны солдаты, много солдат. Ты сможешь хорошо продать мечи легиона.
– Гражданская война – это проклятие, – сказал Марк, хорошо запомнивший последнюю гражданскую войну, несмотря на то, что был тогда еще мальчишкой. – Единственная война, которая имеет смысл, – это война против Казда и Авшара. Все остальное только помешает нам. Чем страшнее и кровопролитнее будут гражданские войны, тем слабее окажется Империя в решающей схватке. Если Туризин станет Императором, у Видессоса появится шанс победить. Если же на престоле укрепится Ортайяс – у нас не останется и шести месяцев.
– У нас? – Хелвис подсмотрела на него с недоумением. – разве ты видессианин? Или ты думаешь, что кто-то из этих Императоров будет считать тебя своим? Они нанимают солдат – а у тебя есть солдаты. Все, чем ты когда-либо будешь, – это орудием, которое используют и откладывают в сторону, когда работа закончена. Если Ортайяс заплатит тебе больше, ты будешь дураком, не взяв его деньги.
Трибун признавал справедливость ее слов, и на душе у него было тяжело. О солдатах легиона и о службе он думал как о чем-то отличном от солдат и службы других наемников Видессоса. Но так ли думали его повелители? Вероятно, нет. И все же одна мысль о том, чтобы служить идиоту и трусу Ортайясу, была невыносима.
– Если бы даже Ортайяс Сфранцез расплавил золотой шар с купола Великого Храма в Видессосе и отдал его мне, я все равно не стал бы сражаться за него, – заявил Марк. – Мои солдаты знают, что он трус, и вряд ли захотят принять его сторону.
– Да, мужество говорит само за себя, – признала Хелвис, но тут же добавила: – Но ведь и золото тоже не молчит. Кстати, неужели ты думаешь, что столицей управляет Ортайяс? Я полагаю, он
– Это еще хуже, – пробормотал Скаурус.
Ортайяс был трусом и дураком; его дядя Варданес – ни тем и ни другим. И хотя он старался скрывать свое истинное лицо, кое-что всплывало. Старший Сфранцез был наделен холодной, расчетливой жестокостью и ничем не походил на племянника. Римлянин мог бы, пожалуй, даже служить Варданесу Сфранцезу, если бы тот не пытался скрыть это свое качество за маской дружелюбия. Улыбка его напоминала румяна, накладываемые на труп, и у Марка волосы вставали дыбом каждый раз, когда он думал об этом. Разумеется, ужас и омерзение можно было на время подавить, но трибун достаточно хорошо знал себя, чтобы утверждать с полной уверенностью: даже самая лучшая оплата не сможет прогнать эти чувства навсегда. Знал он и то, что не сумеет убедить Хелвис. Единственным принципом, которым руководствовались намдалени, воюя за Видессос, были деньги. И чем выше оплата и меньше риска, тем лучше.
Хелвис подошла к маленькому алтарю, установленному ею недавно у восточной стены комнаты, зажгла благовония и сказала:
– Какое бы решение ты ни принял, Фос заслуживает того, чтобы его возблагодарили.
Сладковатый аромат благовоний заполнил маленькую комнату. Трибун молчал, и тогда она подошла к нему, рассерженная уже не на шутку.
– Ты должен это сделать. Ты, а не я. Один Фос знает, почему он дает тебе такую возможность подняться, в то время как ты ничего не делаешь для него. Возьми. – Хелвис протянула ему маленькую алебастровую курильницу с дымящимися благовониями. Это гневное быстрое движение руки уничтожило последнюю возможность сохранить мир между ними.
– Вероятно, потому что он спит, твой Фос, или, что еще более вероятно, потому что его вообще не существует, – зарычал трибун.
Испуганный взгляд Хелвис заставил его пожалеть о своих словах, но сказано было слишком много, чтобы теперь отступать.
– Если твой драгоценный Фос сводит верующих в могилу, если он допускает, чтобы их разрывали в кровавые клочья банды поклоняющихся дьяволу дикарей, то какая от него может быть польза? Если тебе так нужен бог, выбери хотя бы такого, чтобы стоил молитвы!
Опытный теолог нашел бы множество ответов на этот резкий выпад. Он сказал бы, что дьявольский соперник Фоса, Скотос, воюет на стороне каздов и обеспечивает им удачу. Что, с точки зрения намдалени, видессиане верили в бога не так, как надо, были еретиками, а значит, не заслуживали его защиты. Но трибун бросил вызов самой основе веры Хелвис.
– Богохульствуешь! – прошептала она и сильно ударила его по щеке. Через мгновение она разрыдалась.
Мальрик проснулся и тоже заплакал.
– Иди спать, – сказал Скаурус, но резкий тон его голоса, заставлявший трепетать сердца легионеров, только испугал малыша, и он заревел еще громче. Гневно взглянув на трибуна, Хелвис склонилась к сыну и начала успокаивать его. Марк, слишком расстроенный, чтобы стоять на месте, нервно ходил по комнате; гнев его стал остывать, когда всхлипывания Мальрика утихли и ребенок принялся сонно посапывать носом. Хелвис взглянула на трибуна.
– Прости, что я ударила тебя, – сказала Хелвис без выражения. Скаурус потер щеку.