Император Терний
Шрифт:
— Тебе не было необходимости его убивать.
Катрин смотрела на меня так, будто была готова растерзать. Люблю людей, не скрывающих свой гнев.
— Капитан Деверс убил его, — сказал я, забрал у того арбалет и перекинул через плечо.
— Прошу прощения, брат Райк. — Я протянул ему поводья Брейта и соскочил с седла. Несколько прядей срезанных волос упали наземь.
Я вытащил Гога из грязи и вытер лезвие плащом Россона. Тот смотрел на меня, бледный как мел.
— Тебе кто-нибудь говорил, что я хороший человек, Россон?
Он не отвечал. Наверное, все-таки уже умер.
Горгот
Я поднял глаза.
— Я, наверное, уже перерос желание убивать людей из чистого каприза, Горгот, но уж будь уверен, безопасность моего сына — не каприз.
Я вложил Гога в ножны и снова сел в карету. Миана ждала меня с Уильямом, Оссер — с книгами и бумагами, Гомст — с божьим осуждением. Вместо этого я заговорил с Катрин, которая стояла в грязи рядом с Ярко:
— Знаешь же, он должен был умереть. Или узнаешь через час, через день. Мы отличаемся друг от друга тем, что я знал все с того момента, как ты заговорила. И оказалось, что мой способ быстрее, чище, и меньше народу пострадало.
33
Пятью годами ранее
— Очень смешно.
Я стер верблюжий плевок с ноги.
Мой безымянный скакун показал узкие неровные зубы и повернулся к верблюжьей заднице, маячащей впереди.
— Когда это путешествие закончится, я тебя куплю и сожру твою печень, — сказал я ему.
Ехать на верблюде — совсем не то же, что на коне. Сидишь на высоте в метр на горбу у животины, возомнившей, что ты — непростительное оскорбление, нанесенное лично ей. Походка у верблюда такая, что на каждом шагу можно слететь, кидает сначала вперед и влево, потом назад и вправо, и так далее до бесконечности.
Омаль, один из погонщиков верблюжьего каравана, подошел ближе.
— Плыви на нем, Йорг. По морю приехал, да? Ну и плыви. Это не лошадь — верблюд.
Михаэль обещал мне корабль. Агенты погонщиков, которые пришли к нам в гостиницу собирать караван, посмеялись над этим. «Верблюд! Верблюд — корабль пустыни, эфенди». И, смеясь, как ненормальные, словно чтобы рассмешить и нас, они погрузили чемодан Марко на одно из животных, которое потом присоединилось к каравану.
Как Михаэль пристроил нас к каравану, понятия не имею, но было ясно: Хамада, конечно, закрыта для духов Зодчих, но в случае нужды они еще могли пробраться в Кутту. Я его не спрашивал. Вместо этого я уселся в плетеном кресле, кажущемся слишком хрупким, и сказал: «Думаю, ты один из призраков, прочащих принца Оррина в императоры, чтобы он устроил нам мир, который нужен, если мы хотим научиться обслуживать ваши машины».
Плотно сжатый маленький рот Марко распахнулся. Вопреки распространенной поговорке, мало у кого действительно отвисает челюсть от удивления — так вот, у Марко она и правда отвисла, сухие губы разошлись с легким хлопком. Я, конечно, мог держаться за свое знание. Однако Фекслер оставил мне такие жалкие клочки, что я решил: будет лучше бездумно их потратить в надежде, что разбрасывание крох убедит остальных, будто у меня этой мудрости бездна, и со мной начнут обращаться уважительно.
Я добавил:
— Если ты был с
Разинутый рот Марко захлопнулся, и он повернулся к Михаэлю, глаза горели. Казалось, ему и в голову не пришло, что я могу лгать. Наблюдение, которое я приберег на будущее.
Я продолжал:
— Вообще-то мне хотелось бы знать, что не дает этим любителям выжигать земли спалить и сланец? Бушует ли война во всех реликвиях Зодчих, гудящих в пыли обетованных земель, разбросанных по подвалам и по багажным сумкам?
Глаза Михаэля были наименее убедительной частью его иллюзии, словно что-то совершенно чуждое смотрело на меня через две дырки, проткнутые в человеческом лице. Я подумал: интересно, каким был настоящий Михаэль и насколько далеко ушло это создание за тысячу лет от своих исходников?
— Перебить почти всех людей очень легко, — сказал Михаэль. — Но очень трудно уничтожить абсолютно всех. Это потребовало бы консенсуса, сотрудничества всего — или почти всего — моего народа. Вроде Конгрессии. Возможно, в день, когда вы наконец изберете преемника вашего умершего императора, вам будет пора начинать беспокоиться: вдруг такие, как я, поставят себе похожую цель?
— А что Фекслер Брюс?
Тут я мог играть на равных. Фекслер говорил о третьем пути, а первые два мне в равной мере не нравились.
— Брюс? — Меня порадовало, что призрак Зодчего ухмыляется. По крайней мере, что-то человеческое осталось в цифровом эхо. — Слуга, с трудом следующий алгоритму. Теперь он наделен свободой действий, но после тысячи лет на границе нашего мира он едва ли тот, кого стоит слушать. Ты согласился бы, чтобы я судил о тебе по человеку, который открывает мне ворота?
Когда я тащился по Окраине, едва ли намного ловчее, чем Марко, болтающийся в седле впереди, я осознал, кто такой Фекслер Брюс. Вознесшийся высоко привратник с манией величия.
Границы пустыни Сахар — это обширная пустошь, сплошная растрескавшаяся грязь. Подобная геометрия повторяется тут, но в большем масштабе, — и все покрыто пылью, нет ни гор, ни рек, ни кустов. Местами трещинки совсем тонкие, но где-то можно и руку просунуть, а в некоторые даже поместить верблюда. В трещинах обитают искореженные создания, что прячутся от солнца на необыкновенной глубине, где грязь все еще помнит древние дожди. Рождаются они из темноты.
Наш караван состоял из шестидесяти верблюдов и пятидесяти человек, пустынных мавров, или таурегов, как они себя называли. Тауреги были по большей части торговцы или погонщики, как Омаль. Они продавали товары из Королевств Порты в Хамаде и возвращались с каменной солью. Соль они покупали у торговых агентов, которые, в свою очередь, закупали ее у салашей, полулюдей, способных выносить ужасающую жару срединного Сахара, где не показываются даже самые стойкие из мавров.
Кроме купцов и их слуг, нас сопровождала дюжина га'тари — воинов из знаменитого клана наемников. Они тащились верхом на верблюдах днем, словно мертвые, а ночами отрабатывали проезд, разгоняя хищников, вылезающих из трещин.