Император
Шрифт:
– Помню, помню: обнаружена выраженная дисфункция сердца, воспаление кишечника, были признаки апоплексии. Да что-то верится с трудом.
– Опомнитесь! Что вы такое говорите? – ужаснулся Ростопчин.
– Сейчас можно такое говорить, – уверенно ответил Архаров. – Раньше нельзя было, а сейчас время другое настало. Алексей Орлов его и убил. Вскрытие – вскрытием, да только мне как-то попали записи осмотра с места преступления. Язык у Петра Фёдоровича вывалился, как у придушенного, и кадык вдавлен был, лицо синее. Не слыхали об этих деталях?
– Признаться –
– А ещё через мои руки прошли записи придворных медиков Кондоиди и Санчеса. Так вот, в этих самых записях ничего не говорится о плохом здоровье Петра Фёдоровича. Он переболел оспой и выздоровел. Плеврит у него однажды был – и все! Разве мог человек с дисфункцией сердца переболеть оспой? Да и от плеврита мог легко помереть. Нет, тут что-то не сходится.
– Вы думаете? Ну, а алкоголь? Частое чрезмерное употребление вина и водки может из здорового человека сделать больного за пару лет.
– А вы от кого-нибудь из окружения Петра Фёдоровича слышали, что он чрезмерно пил? Какую-нибудь историю или анекдот?
Ростопчин пожал плечами.
– В том-то и дело – выдумки все это, – сделал заключение Архаров. – Надо было оправдать преступление: мол, пьяница он был, хворал часто. Пиво английское он любил, согласен, но не злоупотреблял. Выдумки! Вот, сейчас все это и всплывёт.
Так за странной беседой доехали до нужного адреса на Васильевском острове. Ворота оказались заперты. Архаров принялся колотить своей тяжёлой тростью в дверь. Открыл сонный лакей.
– Камердинера графа разыщи, – приказал ему Архаров.
Вскоре появился камердинер, худой старик в больших растоптанных башмаках. Он сказал, что граф болен.
– Ничего не поделаешь, голубчик, – развёл руками Архаров. – Придётся будить. Доложи, что мы приехали по велению Его Величества.
Камердинер поклонился и пошёл будить графа. Архаров двинулся за ним.
– Николай Петрович, – попытался остановить его Ростопчин. – Куда же вы. Как-то неприлично…
– Ах, оставьте, – отмахнулся тот. – Быстрее дело сделаем, быстрее уедем отсюда.
В натопленной душной спальне неприятно пахло лекарствами. Окна наглухо закрыты тяжёлыми портьерами. На высокой кровати, кутаясь в пуховое одеяло, лежал граф Алексей Григорьевич и густо храпел. Камердинер растормошил его:
– Ваше сиятельство! Николай Петрович Архаров приехал.
Храп оборвался. Одеяло зашевелилось.
– Зачем? – простонал граф.
– Не знаю: он желает говорить с вами.
– Подай туфли и одежду какую. Тёплую дай. Тулуп дай.
Граф Орлов тяжело поднялся с постели. Лакей надел мягкие войлочные туфли на распухшие ноги старика, накинул ему на плечи тулуп. Хоть это был пожилой человек, но в нем все ещё чувствовалась мощь непобедимого в кулачных сходках Алехана Орлова. Уродливый шрам через все лицо делал его облик грозным, отвратительным. Тяжёлый взгляд из-под нависших седых бровей напоминал, что перед незваными гостями сам неустрашимый кавалергард и победитель Чесмы. Сам постаревший Посейдон предстал перед
– Зачем вы, милостивый государь, ко мне пожаловали?
Ночь на дворе.
Архаров моментально изменился. Из важного градоначальника превратился в угодливого просителя. Заискивающе улыбнулся и виноватым мягким голосом объяснил:
– Просим извинить за столь поздний визит. Но нас прислал к вам император. Велел привести вас к присяге.
– А императрицы разве уже нет? – Он поднял вверх глаза, и взгляд его наполнился тоской. Жёлтые старческие слезы потекли по небритым обвислым щекам. Он сказал, глубоко вздохнув: – Господи! Помяни её во царствии твоём! Вечная ей память!
Орлов-Чесменский посмотрел на гостей и с недоумением спросил:
– Но зачем сейчас? Я бы мог завтра приехать во дворец и присягнуть. Неужели государь не верит в мою преданность? Я верой и правдой служил его матери, служил отечеству. Разве кто может меня упрекнуть в нерадивости или трусости, или, не дай Бог, в предательстве?
– Воля государя не обсуждается, – напомнил ему Архаров, и сам испугался, что слишком пафосно произнёс последнюю фразу.
Граф опустил взгляд, задумался, тряхнул большой косматой головой. Решительно сказал:
– Хорошо, господа, я сейчас оденусь, и мы отправимся в церковь. Там, перед аналоем я дам присягу.
– Не стоит, – решил вмешаться Ростопчин. – Полночь уже. Храмы заперты. Присягу мы привезли с собой. Довольно будет приложить руку, и мы втроём засвидетельствуем, что вы совершили клятву в верности новому государю.
– Хорошо, но хотя бы прочту её перед образом, – согласился граф. – Пусть к вам троим Господь тоже будет свидетелем.
Слуга снял со стены образ и подал его графу. В другую руку всунул зажжённую свечу. Ростопчин раскрыл папку с присягой.
– Пусть сей отрок держит передо мной присягу, – попросил он, указав на меня.
– Не все ли равно? – удивился Ростопчин.
– Возможно, это вам покажется капризом старого дурня, но я так хочу. Я вижу, что он потомственный шляхтич, а мундир у него – солдатский. Я тоже носил солдатский мундир в его годах.
Я взял присягу и держал её перед графом, пока тот читал, подслеповато щурясь. Старик тяжело дышал. Часто прерывался. Иногда его покачивало, и я думал, что этот огромный, ширококостный старик вот-вот рухнет. Но Орлов прочитал клятву до конца и со свистящим вдохом перекрестился.
Мы спешно покинули дом графа Орлова. В душе у меня остался неприятный осадок, как будто мы незаслуженно унизили великого человека. Думаю, не у меня одного было неприятно на душе. Всю обратную дорогу Архаров жаловался, как его притесняли и унижали при царствии Екатерины Великой.
– Но позвольте, о каких притеснениях вы говорите? – Не выдержал Ростопчин. – Вы и орден Святой Анны получили, и генерал-губернатором Москвы служили, потом Новгородской и Тверской губерниями командовали, а сейчас вы – столичный губернатор. Вам грех жаловаться.