Императрица

Бак Перл С.

— Да, да, моя царица, моя любимая, — радостно забормотала старая женщина. Опустив занавеску, она засеменила по коридору, спеша выполнить приказание.

В тот же день, за два часа до захода солнца, когда все мужчины должны были покинуть Запретный город, Ехонала услышала шаги, которые ждала. С тех пор как ушла Сакота, она не позволяла входить никому. Только служанка сидела за дверью. Ехонала честно призналась ей:

— Я в большой беде. Моя кузина Сакота знает об этом. Она призвала нашего родича, чтобы он выслушал меня, а потом все рассказал моему дядюшке-опекуну. Пока

родич будет здесь, сторожи у двери. Не входи сама и не позволяй никому заглядывать. Ты же понимаешь, что он придет по приказу супруги императора.

— Понимаю, госпожа, — ответила женщина.

Несколько часов служанка прождала у двери, а Ехонала в комнате. Она ничем не могла заниматься, просто ждала, но сердце ее было в смятении, а мозг лихорадочно работал. Сможет ли она убедить Жун Лу сойти с праведного пути? Ведь именно таким было ее намерение.

Наконец он пришел. До захода солнца оставалось два часа. Ехонала, услышав шаги, сразу узнала его решительную походку, а потом услышала его голос, — Жун Лу спрашивал, не спит ли она. Служанка ответила, что его ждут.

Открылась и закрылась дверь, и Ехонала увидела руку, гладкую и сильную, такую знакомую. Рука потянулась к занавеске и остановилась в нерешительности. Сидя на резном стуле из черного дерева, Ехонала ждала не шелохнувшись. И вот Жун Лу отодвинул занавеску и застыл в проеме, не спуская с нее глаз, а она глядела на него. Сердце прыгало у нее в груди, будто вот-вот оторвется, глаза наполнились слезами, а губы дрожали.

То, что открылось его взору, потрясло Жун Лу. Прежде ему доводилось видеть, как она плакала от боли, выла от ярости, но никогда он не видел ее такой безжизненной, беспомощной, горько и беззвучно рыдающей, будто жизнь ее разбилась вдребезги.

Он громко застонал, руки протянулись к ней, и он шагнул вперед. Она же, видя только эти протянутые руки, вскочила со стула, бросилась навстречу и очутилась в его крепких объятиях. Соединившись, они стояли молча, щека к щеке, охваченные грозным порывом чувств, и как долго это длилось, никто из них не знал. Наконец их губы встретились. Потом он оторвался от нее.

— Ты знаешь, что не можешь покинуть дворец, — с болью произнес Жун Лу. — Ты должна стать свободной здесь, в этих стенах, потому что другой свободы для тебя не будет.

Его голос доносился к ней откуда-то издалека: она чувствовала только его руки, его тепло.

— Чем выше ты вознесешься, — продолжал он, — тем свободнее будешь. Поднимайся высоко, любовь моя, — и власть будет в твоих руках. Приказывать может только императрица.

— Но будешь ли ты любить меня? — спросила она прерывающимся голосом.

— Как я могу не любить тебя? — ответил он. — Ты — моя жизнь, мое дыхание.

— Тогда… поставь на мне печать твоей любви!

Эти безумные слова она произнесла тихим шепотом, но он услышал, угадал ее желание. Он вздохнул, и она почувствовала, как задрожали его плечи, ослабли мышцы, обмякло тело.

— Если хоть один раз я стану твоей, то смогу здесь жить.

Никакого ответа! Он не мог говорить. Душа его была в смятении.

Она подняла голову и посмотрела ему в лицо.

—

Какая мне разница, где жить, если я буду твоей? Ты прав. Отсюда меня выведет только смерть. Хорошо, я могу выбрать смерть. Во дворце это легко сделать — можно проглотить опиум, золотые сережки, можно вскрыть себе вены — разве уследят за мной? Клянусь, что умру, если не стану твоей! А если буду твоя, то исполню все, что скажешь. Я буду императрицей.

Ее волшебный голос был прекрасен в своей мольбе. Глубокий и нежный, он казался теплым и сладким, как мед. Разве стражник не был мужчиной? Молодой, пылкий, он еще не любил ни одну женщину. И вот он держал в объятиях ту, о которой мечтал. Они были пленниками императорского дворца, попавшими в ловушку старого образа жизни. И он был не свободнее ее. Но она умеет добиваться своего, и если она захочет, то станет императрицей. А если выберет смерть, то непременно умрет. Он знал ее характер. И разве не хотел он посвятить свою жизнь этой девушке? Да и Сакота, велевшая ему прийти сюда, разве не имела в виду нечто подобное? В последнюю минуту супруга императора попросила его сделать все возможное.

— Все, что попросит Ехонала, — так она сказала.

Душа его успокоилась, совесть замолчала. Он поднял прекрасную девушку на руки и понес на кровать.

…На дворах и в коридоре Запретного города барабаны отбивали начало комендантского часа. Солнце садилось, и всякий мужчина должен был уйти. Этот древний сигнал услышали все влюбленные, притаившиеся в тайных комнатах. В спальне Ехоналы Жун Лу поднялся с ложа и надел свои одежды. Она лежала полусонная и улыбалась.

Он склонился над ней.

— Мы поклялись? — спросил он.

— Поклялись! — Она вновь обняла его. — Навсегда! Навсегда!..

Барабаны утихли, и он поспешил уйти, а она быстро встала, привела в порядок одежду и причесала волосы. Когда в дверях кашлянула служанка, Ехонала уже сидела на стуле.

— Войди, — позвала она и, взяв платок, притворилась, будто вытирает глаза.

— Вы плакали, госпожа?

Ехонала покачала головой.

— Я больше не буду плакать, — негромко произнесла она. — Я знаю, что должна делать. Родич указал мне на мой долг.

Женщина стояла, по-птичьи склонив голову набок, и внимательно слушала.

— Ваш долг, госпожа? — повторила она.

— Когда Сын неба призовет меня, — продолжала Ехонала, — я пойду к нему. Я должна выполнить его волю.

Лето надолго задержалось в Запретном городе. Один солнечный день сменялся другим, дворцы сияли под лучами безустанного светила, а дождей не было. Неподвижный воздух так раскалялся, что фрейлины и придворные дамы, евнухи и наложницы уходили в императорские сады и проводили самые жаркие часы в гротах. Гроты были построены из южного речного камня, привезенного на баржах по Великому каналу. Рука человека так умело обработала материал, что искусственные скалы казались древними, изъеденными ветрами и дождями. Сосны создавали ажурную тень у входа, а внутри гротов вода из скрытых источников стекала со стен в пруды, где плескались золотые рыбки. В этой прохладе дамы вышивали или играли в азартные игры.