Императрица
Шрифт:
— Нет, нет, — завопил Ли Ляньинь, — собаку брать нельзя! Но Ехонала, вдруг испугавшись, нагнулась и взяла свою любимицу на руки.
— Я возьму ее, — закричала она и топнула ногой.
— Нет! — снова заорал Ли Ляньинь.
— О, Владыка ада, — взмолилась служанка в отчаянии, — пусть она возьмет собачку, ты, кусок сапожного воска! Если ты рассердишь ее, то она не пойдет, и что нас тогда ждет?
Так и получилось, что, отправившись в полночь к императору, Ехонала прихватила с собой этого маленького льва, собачку-игрушку, а к Ли Ляньиню, который до того, как стать евнухом, действительно был подмастерьем у сапожника,
В нежной тьме летней ночи Ехонала следовала за Ли Лянь-инем по узким проходам Запретного города. Евнух нес фонарь из промасленной бумаги, и свеча, помещенная внутри, отбрасывала тусклый круг света, в котором шла девушка. Следом торопилась служанка. Камни, по которым они ступали, были влажными от вечерней росы, роса, как легкая изморозь, лежала и на травинках, росших между камнями. Вокруг стояла тишина, и только где-то плакала женщина.
Хотя Ехонала никогда не бывала в императорском дворце, она, как и любая другая наложница, знала, что он находится в центре Запретного города, посреди императорских садов. Вот и ворота переднего двора. Они бесшумно открылись, и евнух повел ее через широкий внутренний двор в большой зал, а затем по коридорам, тихим и безлюдным, мимо настороженных застывших евнухов. Наконец они достигли высоких двойных дверей, украшенных резьбой из золотых драконов. Здесь дожидался их сам главный евнух Ань Дэхай, надменный, самовлюбленный человек. Его горделивое лицо было спокойно, а руки сложены на груди. Длинный атласный халат главного евнуха, отделанный пурпурной парчой и перепоясанный золотым поясом, сверкал в свете свечей, ярко горевших в высоких резных подсвечниках из лакированного дерева. Он не заговорил с Ехоналой, он даже не показал виду, что узнал ее, когда та приблизилась. Жестом правой руки он отпустил Ли Ляньиня, который почтительно отступил.
Но вдруг главный евнух заметил мордочку собачонки, высовывающуюся из рукава Ехоналы.
— Нельзя брать собаку в спальные покои императора, — строго приказал он.
Ехонала подняла голову, посмотрела ему в глаза и ответила:
— Тогда не пойду и я.
Слова были дерзкими, но девушка произнесла их тихим спокойным голосом, как будто ее совсем не волновало, пойдет она к императору или нет.
На лице Ань Дэхая отразилось безмерное удивление.
— Разве можно не повиноваться Сыну неба? — спросил главный евнух.
Ехонала не ответила и продолжала стоять, поглаживая собачку.
— Старший брат, — выступил вперед Ли Ляньинь, — эта наложница совершенно несносна. Она разговаривает, как дитя, но в душе свирепее тигрицы. Мы все ее побаиваемся. Если она не желает идти, то разумнее отослать ее обратно. Не стоит даже пытаться ее заставлять, ибо ум ее упрямее камня.
Тут за спиной Ань Дэхая отодвинулась занавеска и показалось лицо евнуха.
— Спрашивают, почему произошла задержка, — закричал он. — Спрашивают, не должен ли Он сам прийти, чтобы уладить дело!
— Старший брат, разреши ей войти с собачкой, — умоляюще попросил Ли Ляньинь, — она может спрятать ее в рукаве. А если собачка окажется беспокойной, то ее можно будет отдать служанке, которая будет сидеть за дверью.
Главный евнух нахмурился, а Ехонала как ни в чем не бывало продолжала глядеть на него широко раскрытыми невинными глазами.
Дракона окружали драконы. Искусно отлитые, они взбирались по бронзовым колоннам огромной императорской кровати, приподнятой на помосте. Невесомые и пятипалые, они изгибались над нею в орнаменте цветов и плодов, поддерживая растянутую над колоннами сеть из золотых нитей. На желтом атласе, расшитом драконами, покрыв ноги атласным одеялом, также расшитым драконами, сидел Сын неба, опираясь на высокие желтые подушки.
Император был облачен в ночную рубашку из красного шелка с высоким воротником и длинными рукавами. Тонкие нежные руки правителя лежали одна на другой. Ехонала видела Сына неба лишь однажды, когда была им выбрана, но в тот день его венчал парадный головной убор. Теперь он сидел с непокрытой головой. Волосы у него оказались короткими и черными. Лицо же с выпуклым, нависшим над глазами лбом было длинным и узким.
Мужчина и женщина молча смотрели друг на друга. Потом н дал знак подойти ближе. Не отрывая глаз от лица императора, она медленно двинулась к нему. Приблизившись, снова остановилась.
— Ты первая женщина, которая вошла в эту спальню с поднятой головой, — произнес он тонким высоким голосом. — Наложницы боятся смотреть на меня.
«Сакота», — подумала она.
Сакота, конечно же, вошла, понурив голову, и стояла здесь окорная, испуганная, бессловесная. Где сейчас Сакота? В какой из комнат неподалеку она спала?
— Я не боюсь, — промолвила Ехонала мягким решительным голосом. — Посмотрите, я принесла свою собачку.
Забытые наложницы наставляли ее, как следует обращаться к Сыну неба. С ним нельзя говорить, как с простым смертным. Ведь он — Властелин десяти тысячелетий, Высокочтимый, Августейший владыка, — такими словами надо его называть. Однако Ехонала вела себя с императором, просто как с мужчиной.
Она погладила шелковую головку своей любимицы и, опустив глаза, сказала:
— До того как я попала во дворец, я никогда не видела таких собачек. Я только слышала о собачках-львах, а теперь у меня есть своя собственная.
Император воззрился на нее, видимо не сообразив сразу, что ответить на такой детский лепет.
— Подойди, сядь рядом со мной, — наконец произнес он. — Скажи, почему ты не боишься меня?
Она вступила на помост и опустилась на краешек кровати. Собачка, все еще сидевшая у нее на руках, понюхала ароматный воздух и чихнула. Девушка засмеялась.
— Что это за духи, от которых чихает мой лев? — спросила она.
— Это камфоровое дерево, — ответил император. — Ответь все-таки, почему ты меня не боишься?
Ехонала гладила собачку и чувствовала, как он изучает ее лицо, губы, руки. Неожиданно у нее пошли мурашки по телу, и она задрожала от холода, хотя лето было в разгаре, а рассветный ветер еще не поднялся. Она ниже склонила голову, будто бы разглядывая собачку, а потом заставила себя заговорить робко и нежно, как ребенок: