Империя алмазов
Шрифт:
– Ты просто вредничаешь.
– Ничего подобного, Понимаешь, я всегда хотел владеть чем-нибудь осязаемым.
– Я осязаемая.
– У меня никогда не было цели в жизни.
– Но, милый, она у тебя есть. Очень славная цель.
– Ни черта. Отродясь не понимал, куда меня несет.
– Ну так что? Пойдем вместе?
Чессер благодарно кивнул.
– Значит, ты ничего не обдумал толком? – Еще как обдумал.
– Тогда почему хочешь надеть себе на шею такое ярмо? Зачем они тебе?
– Кто – они?
– Ценности. Я имею в виду настоящие ценности –
Со своей обычной прямотой Марен попала в точку. С одной стороны, Чессер очень ценил преимущества личной свободы, тихую, беспечную жизнь – и доводы казались ему логичными. Но, с другой стороны, Чессеру хотелось признания, славы, известности. И он заподозрил, что Марен уговаривает его из личных побуждений.
– Назови это самоуважением, – сказал он.
Она закатила глаза.
– Не могу же я всю жизнь оставаться на последних ролях!
– Да почему нет?
– Мужчина должен работать, иметь какую ни на есть цель, – выкрикнул он. Банальная фраза заставила его поморщиться.
– А как же мы?
– Это совсем другое.
– Нет. Здесь тоже есть над чем потрудиться. Полный рабочий день. Беда в том, что ты следуешь правилам, которые больше не применимы. По крайней мере, к нам.
Чессер представил, что сказал бы на это его отец. Он бы в любом случае не одобрил, Успех, добытый вымогательством, – хуже неудачи.
Марен продолжала:
– Ты же знаешь, чего добивается в жизни большинство людей. Ничего. А потом вспоминают прошлое и рвут на себе волосы – да только поздно.
– Не забудь, что деньги на достижения есть далеко не у всех.
– Наверно. Но даже те, у кого они есть, обычно ничего не достигают, – сказала она. – Ладно, если ты решил окончательно, так и скажи.
Ее слова походили на ультиматум, но, выбирая между Марен и чем бы то ни было, Чессер всегда отдавал предпочтение ей.
Он собирался потребовать от Системы передачи в его единоличное владение новейшей и перспективнейшей шахты в Намакваленде. Плюс часть акций от каждого из главных держателей, дающая ему членство в совете директоров.
– Хорошо, – сказал Чессер. – Что бы ты потребовала?
– Не знаю. Пожалуй, просто выкуп.
Чессер обрадовался этому слову. Выкуп ассоциировался у него с похищением – а похищение его совесть приняла бы легче, нежели вымогательство.
– И какой выкуп?
– Чтобы ради него стоило возиться.
Теперь Чессер пожалел, что не придерживался первоначального плана, не вернул алмазы Мэсси в обмен на пятнадцать миллионов долларов. Сейчас он был бы уже свободен. Злясь на себя за то, что усложнил дело, он произвольно увеличил сумму и сказал:
– Пятьдесят миллионов.
На том и порешили.
Они составили письмо с требованием выкупа. Тщательно подбирая слова. Из газет, которые купил Чессер. Самой подходящей оказалась «Таймс». В ней было все, что они хотели сказать. Отыскав нужные слова,
«Ваши алмазы у нас. Можете получить их назад за пятьдесят миллионов долларов. Если не согласитесь, мы выбросим алмазы на рынок и собьем цену. Пусть в полночь пятого июля часы на башне Виктории пробьют тринадцать раз. Этим вы подтвердите свою готовность сотрудничать, и мы пришлем дальнейшие инструкции».
Затея с башенными часами принадлежала Марен. Она показалась ей более оригинальной, чем простой ответ через газету. На взгляд Чессера, идея отдавала дешевым драматизмом, но он не прочь был заставить Мичема лишний раз попотеть. К тому же в самом требовании нарушить ход знаменитых старинных часов, Биг-Бена, крылось нечто бунтарское и вызывающее. Учитывая любовь британцев к аккуратности, это было бы наверняка первым и последним случаем в истории.
ГЛАВА 20
Тем временем Служба Безопасности зашла в тупик. Ни отпечатков пальцев, ни следов, ни волосков, ни табачного пепла. Ни-че-го.
Коглин не сомневался, что Уотс виновен. Однако детальное изучение его личных дел и денежного положения не давало ни малейшего повода усомниться в его лояльности. Все данные свидетельствовали, что Уотс – человек тихий и умеренный – никогда не был замечен ни в чем подозрительном. Коглин даже пошел на похороны в надежде встретить там сообщников Уотса. Похороны были скромные и печальные, а самым подозрительным казался тонкогубый священник епископальной церкви, с фальшивым сочувствием бубнивший отходную молитву.
Коглин считал, что расследование затрудняется необходимостью держать ограбление в тайне. Это не давало ему возможности воспользоваться услугами своей международной агентурной сети. А кто знает – может, его люди в Дублине, Бейруте или Сан-Франциско стоят в двух шагах от нужного следа и даже не понимают, насколько он важен. Об ограблении знали только доверенные агенты Коглина – лучшие из лучших, – но и их возможности были небезграничны. Они работали день и ночь, просеивая лондонское дно, осторожно распутывая каждый след. Коглин был до сих пор убежден, что имеет дело со специалистами высокого класса.
На четвертый день после ограбления отчаявшийся Коглин сидел в своем кабинете наедине с бутылкой ирландского виски десятилетней выдержки и обдумывал положение. Его диагноз был – провал. Прежде всего, он не предотвратил преступление – значит, уже виноват. И расплаты не миновать, даже разыщи он украденные алмазы. Как только они вновь окажутся в хранилище в целости и сохранности, Мичем быстро умоет руки, передав совету директоров детальный рапорт о происшедшем. Разумеется, этот рапорт сильно ударит по Службе Безопасности, особенно по ее начальнику. Совет потребует отставки Коглина. Стало быть, он проиграет в любом случае – независимо от результатов расследования.