Имя твоё...
Шрифт:
Что?
– Веня… – прошептала Алина. Та, что сидела рядом, прижимаясь ко мне холодной, как саван, тканью легкого платья? Или та, что подъезжала в Москве к стоянке такси в аэропорту Шереметьево и со страхом ждала момента, когда ей придется расплачиваться с водителем, а в сумочке всего сотня? Рублей, а не долларов…
– Погоди, – пробормотал я. Не нужно было ей сейчас сбивать меня с мысли. Минута молчания не закончилась. Но была ли у меня хоть какая-то, стоящая внимания, мысль? Была, да – я знал уже… почти знал, что происходило в мире. Нужно вспомнить.
– Алина, – сказал я, – это все он. Его дела. Валеры.
– Валеры… – эхом повторила она. – Как…
– Не знаю, – перебил я. – То есть, предполагаю, могу даже
– Да, – вспомнила Алина. – Ужасный взгляд. Не пустой. Наоборот. Как патока. Тягучий и сладкий. Если бы ты не позвал меня, Веня, если бы не сказал «пойдем», я бы…
– Да. Наверно, я не должен был звать тебя. Или наоборот – увел тебя слишком поздно, и какая-то наша часть…
– Что нам делать?
Я не знал.
– Шереметьево, – сказала Алина. – Здесь небольшая пробка, много машин у светофора, но через минуту мы завернем к стоянке и… Венечка, какой от тебя холод…
Времени не оставалось совсем, ни одной минуты. Это была паника, та паника, какой я боялся больше всего. Рефлекс неконтролируемого непонимания. Будь я христианином, то осенил бы Алину крестным знамением, и, если она действительно порождение ада, того из миров, откуда вернулся на землю Валера, то сгинет без следа, и все будет, как прежде… Как прежде? А как было прежде? Я не помнил. Что значит – прежде? Как час назад? Сутки? Неделю?
Я не был христианином. Я и атеистом не был, и иудеем тоже. Как-то, год примерно назад, размышляя над статьей о взаимоотношениях науки и религии, я долго соображал, к какому лагерю себя отнести. Похоже было, что ни к какому, но и стоять над схваткой тоже не имело ни смысла, ни причины. Я не верил в Бога – в бессмертное всемогущее нематериальное существо, создавшее мир и управляющее им по своему бесконечно чуждому нам разумению. Но и в тупой разум-инстинкт материальной природы, не управляемый никем и никем не созданный, я не верил тоже. Вселенная бесконечно сложнее всех представлений о ней – неважно чьих, представления верующих не более сложны и, следовательно, не более верны, чем космологические фантазии атеистов.
Вселенная материальна – мы это видим, чувствуем, осязаем. И Вселенная нематериальна – в ней есть возможности для духовных исканий любого рода. Вселенная многомерна, и число ее измерений бесконечно велико – почему оно должно быть конечно, если бесконечно само мироздание и, следовательно, бесконечно разнообразными должны быть его проявления? Мои «три вселенные», о которых я размышлял в своих записках, – первое приближение. Есть у Вселенной измерения материальные, связывающие в единое здание ту ее часть, что мы зовем материей. И есть у Вселенной нематериальные измерения, о которых мы сейчас ничего не знаем. Значит, правы верующие, когда полагают, что существует тот свет, иной, нематериальный, куда, возможно, уходит после смерти душа? И атеисты тоже правы, потому что нет в этой бесконечномерной и бесконечно разнообразной Вселенной управляющего ею разума, более безграничного в своих возможностях, чем мироздание, которым верующие люди заставляют его управлять. Связи между вселенными гораздо сложнее, чем мы сейчас способны понять, и что-то в нашей жизни наверняка зависит от процессов, происходящих в других «гранях» бесконечно разнообразного мироздания…
Что-то такое я написал в газетной статье, ее публикация вызвала дискуссию, которая привела меня в уныние: никто – ни верующие, ни атеисты – не воспринял правильно, как я хотел, мою главную идею. Верующие обвинили меня в том, что я предал основы иудаизма. Атеисты – в том, что признал нематериальность души и, как следствие, предал науку.
Глупая получилась дискуссия, почему она вспомнилась мне сейчас – промелькнула
Я понимал, что среди этих мыслей есть и та, что мне сейчас нужна, мысль, совсем недавно вернувшаяся после долгого отсутствия, я помнил имена… чьи?… мысль исчезла, я не мог выловить ее, не нанеся самому себе смертельного ранения?
Как мне стало больно! Когда-то, много лет назад, у меня разболелся ночью зуб, боль сначала навалилась тяжелым душным одеялом, а потом разъяла череп на части и пересчитала каждую косточку. Я не мог пошевелиться – ни тогда, ни сейчас – старался не сдвинуть ни один атом внутри тела и ни одну мысль внутри сознания, мне казалось – и тогда, и сейчас, – что полная неподвижность заставит боль затихнуть, потому что для боли нужно движение, как для электрического тока необходим бег электронов, а когда электроны застывают – с охлаждением тела до абсолютного нуля, – то и ток прекращается. Боль исчезнет, если тело и мысли окажутся в состоянии полной неподвижности.
Не знаю, как близко удалось мне подойти к этой отметке. Но я действительно перестал видеть, потому что нервные импульсы, передаваемые глазом в мозг, застыли на половине дороги и распались, создав световой шум. Я перестал слышать, потому что то же самое произошло с моими ушами. И осязать я перестал, погрузившись в вязкое нечто и остановив, как мне показалось, даже дыхание.
Боль отступила. Меня покинуло даже собственное «я», и потому я не испытывал страха. Я не был нигде. Я не был никогда. Но память, выпавшая из моего сознания, осталась записанной на волнах сгустившегося хаоса. И мысль, освобожденная от сдерживавших границ сознания, тоже плавала на этих волнах.
Мысль формировала себя и писала себя радугой полярного сияния на сером фоне отсутствия:
«Оставь предпочтения. Надейся и отринуты будут. Не понимаешь себя. Почему? Ты должен. Ты боишься сути. Почему? Ты не должен»…
Надпись повторилась эхом в другой цветовой тональности, а потом зазвучала эхом в странной звуковой интерпретации – звука не было, но все равно слова звучали во мне, будто были когда-то спрятаны и погружены в сон, а потом проснулись и попытались стать собой.
Должен, не должен… Может, я сам, моя интуиция таким странным образом представляла мне плод своего подсознательного анализа.
Прочитав надпись, я опять стал собой, но не знал, где нахожусь. Тела своего я все еще не ощущал, но чувствовал, что состояние это продлится недолго – микросекунду или того меньше, – и, пока я способен рассуждать здраво (а я понимал, что только сейчас и здесь я на это способен), нужно принять, наконец, решение.
«Надейся и отринуты будут». Разве осталось у меня хоть что-нибудь, кроме надежды?
На что? На кого? Надеяться можно на высшую силу, но я знал, что ее не существует, и помощи от нее не дождаться. Надеяться можно на себя, но для этого нужно быть в себе уверенным, единственная же моя уверенность заключалась в том, что я не мог быть ни в чем уверенным – даже в том, что вижу, слышу и осязаю! Надеяться можно на любимого человека, на друга, на людей, способных прийти на помощь, но сейчас я не знал никого, кто мог бы мне помочь. Алина? Она – моя вторая половина, и вектор надежды направлен от нее ко мне, а не наоборот. Друг? Не было у меня настоящих друзей, а если бы и были, что могли они знать о происходящем, как могли поверить и что предпринять в этих обстоятельствах?