Имя убийцы
Шрифт:
— Вы из Москвы? Про вас рассказывал прокурор Виктор Петрович. А еще нам сказали, что раньше вы были лучшим следователем Москвы. Надеюсь, что теперь вы во всем разберетесь? Или вы уже не лучший следователь Москвы?
— А вы поможете, Инесса Дмитриевна? — улыбнулся в ответ Турецкий.
— Готова помочь всем, чем могу. Вопрос лишь в том, чем я могу вам помочь?
Похоже, работа в театральной администрации наложила на Инессу Дмитриевну неизгладимый отпечаток — в ее голосе зазвучали драматические нотки. И голос, в отличие от лица, вовсе не казался старым.
— Я попозже с вами поговорю, не возражаете? Хотелось бы в первую очередь пообщаться с Анастасией Олеговной.
— О, разумеется, —
— О, боже, опять он играет в эти жуткие игры! А ну, выключи немедленно! Дорвался, негодник! Отец ему такого не позволял, а теперь, выходит, все можно, матери все равно… Кому говорят, выключи, Леонид!
— Вы не очень любите Инессу Дмитриевну? — подметил Турецкий, озирая богато орнаментированный коридор.
— Вы бы тоже ее не полюбили, — тихо отозвалась Ольга. — Достаточно встретиться с этой дамой в плохо освещенном помещении… или оказаться, допустим, один на один в застрявшем лифте. — Ольга нервно улыбнулась. Турецкий почувствовал, как от нее исходит энергетическая волна. — Это мое субъективное мнение, не беспокойтесь. Инесса Дмитриевна нормальная женщина с небольшими, назовем их так, театральными странностями. Она не злая, временами хорошо воспитанная, ей дали хорошее образование… Вы чему-то улыбаетесь?
— Ничего особенного, Ольга. Если человеку дали хорошее образование, это еще не факт, что он его получил. Признайтесь, Инесса Дмитриевна вас третирует?
Ольга засмеялась — похоже, без натуги.
— Вопрос неправильный, детектив. Я не тот человек, которого можно безнаказанно третировать. Я могу и ответить, могу и послать весь этот дом к чертовой матери. Если бы Инессе Дмитриевне взбрело в голову проявить ко мне неуважение, она бы крупно пожалела.
— Извините. — Ему действительно стало как-то неудобно. — Вы не служанка, вы наемная работница, я понимаю. Не возражаете, если позднее мы с вами поговорим? Скажем, о покойном генерале Бекасове.
— Хорошо. — Она почти не колебалась, только посмотрела как-то воровато по сторонам. — Можете прогуляться к пруду. Это на западной стороне участка. Я приду туда примерно через полчаса. А сейчас идите прямо, в конце коридора свернете направо. Когда я в последний раз видела Анастасию Олеговну, она была в оранжерее. Она у нас всегда в оранжерее…
Он с интересом смотрел на ладно скроенную фигуру уходящей женщины. Растут и ширятся ряды фигурантов и фигуранток…
В оранжерее — специально выделенном закутке второго этажа, заделанном стеклом — было довольно прохладно. Три окна нараспашку, ветерок колыхал причудливые метелки диковинных тропических растений. Все это больше походило на зимний сад. А может, на летний — Турецкий плохо разбирался в садоводстве и огородничестве, справедливо полагая, что огород — это такая гиблая почва, на которой человек становится рабом. Женщина уже закончила подкармливать развесистый цветок, убрала на полку пакет с химией, сняла перчатки, повернулась к нему.
— Вы даже не предупредили о своем приезде… — Она протянула руку. Он пожал безжизненную мягкую ладошку.
— Надеюсь, ничего страшного, Анастасия Олеговна?
— Думаю, нет. Пойдемте в гостиную. На втором этаже есть хорошая комната, я люблю в последнее время в ней сидеть. Позвольте уточнить, вы Турецкий?
— Без ложной скромности, да.
Женщина улыбнулась.
— Пойдемте…
— А у вас
— Спасибо. Никому не доверяю работу по саду. Павел Аркадьевич всегда ворчал — давай, де, наймем садовника, сколько можно в этой земле ковыряться… Никто не понимает, какое это удовольствие.
Турецкий деликатно промолчал, пропустил хозяйку дома. «Хорошая комната» располагалась напротив сада. В ней действительно было уютно, ветерок колыхал шелковые шторы, поигрывала «музыка ветра» — аналог бамбукового колокольчика. Женщина, заметно прихрамывая, добралась до ближайшего кресла, знаком предложила гостю присаживаться. Турецкий с любопытством осмотрелся. Над интерьером гостиной потрудился грамотный дизайнер. В каждом дюйме пространства сквозила тоска по морю. Из контекста выпадал только странный рисунок, выполненный детской рукой. Он висел, закованный в рамочку, на центральном участке стены и изображал несуразного пингвина с распахнутыми крыльями — то ли приземлившегося, то ли собравшегося взлететь.
— Не смотрите, — улыбнулась женщина. — Это первый рисунок Леонида, сделанный лет десять назад. Тогда еще была жива его мать, а Павел Аркадьевич был очень сентиментален.
В глазах женщины заблестели слезы. Безутешная вдова и вправду производила впечатление безутешной вдовы.
— Нормальный пингвин, — пробормотал Турецкий.
— Да, конечно, — женщина бледно улыбнулась. — Картина лишний раз доказывает, что пингвин — это просто зажравшаяся ласточка.
— Мне очень жаль, Анастасия Олеговна, что приходится бередить ваши раны, но не могли бы вы подробно рассказать, что случилось в тот день. И как вы охарактеризуете Павла Аркадьевича? Для меня это очень важно, поверьте.
— Я все понимаю… Хотите что-нибудь выпить?
— Нет. Не намерен вас задерживать, Анастасия Олеговна.
Он украдкой рассматривал ее лицо, пока она говорила. Она напоминала одну голливудскую актрису — не выставляющую напоказ свою красоту, несущую ее без экстаза, с похвальной скромностью (имеется парочка таких актрис в американском кинематографе). Большие печальные глаза, круги пол глазами, волосы собраны в пучок на затылке — хозяйке явно не до них, да и перед кем красоваться? Именно эту красоту и оценил восемь лет назад Павел Аркадьевич Бекасов, зайдя в магазин игрушек, чтобы купить к Рождеству подарок своему маленькому сыну. Видный красивый мужчина сорока пяти лет от роду. Выбирали подарок всем магазином, но именно на нее, молодого администратора, обратил внимание Павел Аркадьевич. Она стеснялась своей хромоты, борьба с которой оказалась бессмысленной. Врожденный порок, головка бедренной кости полностью выходит из вертлужной впадины, доставляя немыслимые страдания. Две операции в детстве, их провели неквалифицированно, только усугубили болезнь. Но Павел Аркадьевич не обращал внимания на ее хромоту. Были первое свидание, затем второе, рестораны, бриллиантовые сережки на день рождения. Женщины любят ушами, смеялся Павел Аркадьевич, а уши любят бриллианты. Не успели оглянуться, как сыграли свадьбу, стали жить. Всякое, конечно, случалось за восемь лет, но любила своего мужа Анастасия Олеговна беззаветно. Она и доказывать не собирается. Спросите у любого…
— Знаете, что он сказал после третьего свидания?
«Откуда же мне знать?» — подумал Турецкий.
— Моя девичья фамилия — Веретенникова. Он, узнав об этом, долго смеялся. Дескать, судьба, и деваться от этого некуда. Веретенник — птица семейства бекасовых. Ну, он же Бекасов, понимаете? А веретенник, между прочим, единственная птица, способная пролететь без остановки и дозапра… тьфу, кормежки одиннадцать тысяч километров.
«А пингвин может подпрыгнуть в высоту больше чем на полтора метра», — подумал Турецкий, сооружая любезную улыбку.