Имя - Война
Шрифт:
— Ишь вы, — прищурился так, что глаза в щелочки превратились. — Вы бы так бойки вона там были, — кивнул куда-то в сторону. — А то вояки, смотрю, удальцы, порты по избам просиживать да стариков пугать. А ну пшли отсель, сучьи дети!
— И уйдем, — заявил Николай зло. — А ты дальше здесь отсиживайся, гнида.
— Во-во, иди давай отсель!
— Тихо вы! — почти взмолился Дроздов. — Мы уйдем, батя, сейчас бойцы перекусят и уйдем. Только скажи, наши в какой стороне, где мы вообще? Неделю уже плутаем, к линии фронта выйти не можем.
Мужчина и Санин еще померились взглядами
— Ишь ты, «линия», "фронту", ха! А был он? Разбежались, как мураши, вот и шастаете по лесам, людей смешите. Немчура-то уже округ вовсю орудывает, Минск грят, ихний, Гродно, к самому Смоленску уже прошли, ни седня — завтра Москву возьмут. Хозяйничуют вона.
— Брешешь! — теперь Саня не сдержался, за грудки мужика схватил, и придушил бы сам того не ведая. Ослеп от ярости и отчаянья, от непонимания. Как же так? Как же?!! Не может немец до Минска дойти! Клевета! Не могли красноармейцы побежать! — Шкура белогвардейская!! Недобиток!! Я тебя в расход пущу!!
Николай встрял, пытаясь разнять мужчин, но без толку. Перед носом мелькнуло что-то и Дроздова откинуло в ограду. Тот полетел, сшибая жерди и пугая лошадей. И замер на сене, утирая разбитую губу — крепко ему старик дал. И не столько больно было, сколько обидно до мути в душе. Вот и сидел. Перед собой смотрел, пытаясь в чувство прийти, а в голове одно: не могли Минск сдать! Не могли побежать! Вранье все!
— Не может быть, — уставился на Колю. А тот зубы сжал, так что хруст пошел и скулы побелели: не может!
Западный военный округ, это не фунт изюма — это армия, минимум. А это артполки, танковые и моторизированные, механизированные, кавалерийские корпуса, стрелковые дивизии, авиаэскадрильи. Где они, где?!!
Погибли?… Как?… Когда?!
— "Не может", — передразнил глухо мужчина. — Еще как может. Драпанули, собачьи дети. Немец-силище прет, они и спужались, мать их перетак. Покидали ружья-то и тюкать, а то и немчуре услужать! Вона, шлындают как вы, по лесу! А фашист уж айн-цвай, — потряс кулаком в воздухе. — Незнамо где марширует! От бисовы дети! И это я вас привечать должон, кормить?! Да тьфу вам!!
Рыкнул в сердцах и прочь потопал, а лейтенанты, как пригвоздили их, на месте остались.
Санин ворот гимнастерки рванул: душно стало до воя. Мало жара, так еще от слов старика словно воздуха лишился. Осел прямо на примятую траву напротив друга. Так и сидели, глаза в глаза смотрели, а сказать нечего.
— Полевые лагеря, — протянул, наконец, Дрозд. — Каждое лето же всех в полевые лагеря отправляют, а какая там связь?
Николай потер ладонью затылок, морщась от понимания, что скорей всего так и было — накрыли немцы, как их поезд, палаточные лагеря. Вот и пошла катавасия. В панике что сообразишь? Где связь возьмешь? Но черт бы всех побрал!! Не вся же армия на летние ученья переведена! Голова где? Кто чем думал? Ведь ясно было, что нападут фашисты. Порохом с весны пахнет! Неужели ничего нельзя было сделать. Предусмотреть?! А разведка, леший их побери?! Куда смотрела?!
— Заставы…
— Что заставы?!! — вскочил
— Не ори, — попросил Николай глухо. — Без тебя хоть вой… Только мы другому учились. А что правда, что нет, — поднялся с травы и уставился тяжело на друга. — Завтра узнаем. Старик сказал «вправо» к немцам идти? — перехватил автомат с намеком. — Вот и пойдем. И скажем. И узнаем, где они, где мы. И кто.
Сказал, как отрезал и в дом пошел, а Сашку крутило, хоть с головой в колодец ныряй: мать их, мать!!
Иван уже менять лейтенантов пошел, как с Николаем на пороге встретился:
— Там бульбочка поспела, товарищ лейтенант.
— Хорошо. Сменишь лейтенанта Дроздова.
— Есть.
Санин в дверь прошел, Фенечкину кивнул:
— В караул. Да подбери ты рубаху себе какую-нибудь! Смотреть на тебя невозможно! — рявкнул. Голый, худющий торс парня действительно вызывал жалость, но больше раздражал лейтенанта. Впрочем, Николая сейчас все раздражало, даже осунувшиеся лицо Лены, этот ее удивленный, как у дитя взгляд широко распахнутых глаз.
— Да где ж я?… — развел руками Леня, спешно сглатывая пищу и поднимаясь с лавки у стола.
Николай недолго думая прошел к сундуку, что стоял в другой комнате и без зазрений совести открыл его, вытащил первую попавшуюся рубаху. На великана попалась, а все же худобу и наготу прикроет.
Вернулся столь же стремительно и кинул в руки рядовому:
— Винтовку не забудь! — напомнил, ретирующемуся бойцу. Ох, воинство! Растудыть их!
Лена напряглась, уставилась осуждающе на Николая. А тот за стол сел и начал есть, делая вид, что ничего его больше не волнует.
— Так неправильно. Это отвратительно, рыться в чужих вещах, — заметила неприязненно. Васечкин поерзал, косясь на командира и сказал бы девушке за него, но больно хмур был Санин, чтобы рисковать вообще рот открывать.
Зато Перемыст влез:
— Ты, деточка, хавай, а не базарь. Мужикам да командирам виднее чего и кто прав. Яволь?
Это слово как последняя капля в чаше терпения была. Санина взвело, по столу грохнул ладонью и тяжело на Перемыста уставился. Но стих, осел.
Сказал тихо, внятно и угрожающе:
— Еще раз услышу немецкую речь — пойдешь своей дорогой.
Антон прищурился, щетину на подбородке потер и кивнул. Понял он, что неспроста лейтенанта так вздернуло. И не с добра.
Лена же заподозрила неладное и дело с, по сути, воровством рубашки, отодвинулось на второй план:
— Что-то случилось?
Николай не спеша дожевал под напряженными взглядами бойцов и кивнул.
— Ты остаешься здесь, а мы уходим. Через час.
Лена оторопела:
— Нет…
— Да! — рубанул. И не стал уговаривать — специально ударил грубо, по больному. Пусть лучше обидится, но останется. И будет жить. И выживет. — Ты ранена, больна. Из-за тебя мы не можем быстро идти. Из-за тебя рискуют все.