Индиго
Шрифт:
Однако, повзрослев, Луиза поняла, что отец неизменно был, так сказать, застегнут на все пуговицы, то есть не показывал своих чувств. Холод, которым веяло от него, остудил и ее сердце.
Лишь однажды она видела его заметно взволнованным. Ей исполнилось одиннадцать, и она почувствовала себя взрослой — это было восхитительно, — когда он добился, чтобы Дори позволила ему взять Луизу на концерт классической музыки в чикагскую городскую оперу. Луизе, сказал он, пора развивать в себе более тонкие чувства, чему может способствовать единственно музыка. Сам надевший смокинг, он не просто взял ее на концерт, но по пути зашел с ней к «Лорду и Тейлору» и
Ее охватило радостное возбуждение оттого, что она шла в театр в сопровождении отца. Она интуитивно чувствовала, что он подвел ее к черте, за которой начинается новая, незнакомая жизнь. Что с этого момента все для нее переменится.
Луизе мало что запомнилось из того, что происходило в здании оперы, расположенном напротив поблескивающих башен-близнецов Торговой биржи; у входа и в фойе в ожидании предстоящего события с важным видом прохаживалась публика. Она вошла внутрь, впечатленная масштабностью оперы и ее особой соразмерностью.
— Акулы бизнеса построили, — сказал он ей. — Просто запомни, что американская культура существует главным образом благодаря грязным деньгам. К несчастью, большинство людей, которых ты здесь видишь, пришли не затем, чтобы слушать музыку. Но мы не позволим им испортить нам вечер, да, Луиза?
Луиза не собиралась позволять испортить ей вечер никому и ничему, и менее всего его непонятным антиамериканским высказываниям. Музыка перенесла ее в какой-то нереальный мир, как во сне. Время от времени Тим Чемберс наклонялся к ней и шептал разные вещи, которые она не понимала.
— Контральто, которое ты сейчас слышишь, превосходит сопрано. А почему? Потому что, в отличие от сопрано, самого высокого по регистру женского голоса, контральто — самый низкий женский голос, и его тембр намного богаче.
Она кивнула, сжала губы и слегка склонила голову к плечу, чтобы насладиться тембровым богатством контральто. Она прекрасно сознавала: таинственные стороны взрослой жизни открываются ей преждевременно, и нужно делать понимающий вид, чтобы ее одарили еще большими сокровищами. В какой-то момент, когда контральто пело свою партию в «Страстях по Матфею» Баха, она подняла глаза и увидела влажный блеск в глазах отца. Горячая слеза бежала по его щеке.
— Почему ты плачешь? — испуганно прошептала она.
Он посмотрел на нее.
— Скорблю оттого, что грешен, — сказал он и повернулся к сцене.
Так что, может, именно из-за этой его скорби по своей греховности ей захотелось самой омыть его и подготовить к погребению до прихода людей из похоронного бюро, когда ее той ночью вызвали к его смертному ложу. Никогда еще ей не приходилось заниматься такими вещами. Выпроводив подругу, которая была с ней, она приступила к делу, как подсказывала ей интуиция. Вытерла кал простынями и порвала их. Протерла губкой все тело с головы до ног. Закрыла ему глаза и сложила руки на груди. Так она прощалась с ним. И двигала ею нежность, не любовь.
Любовью было то, что она почувствовала, и куда более естественно, к Джеку. Ее встревожило, когда он не позаботился позвонить ей, но в каком-то смысле она отпустила его. Наверняка он скоро перегорит в своем увлечении Натали, и тогда, может, продолжится их сближение, сестры и брата, — пусть поздно, но все же не слишком, чтобы окрепла привязанность, которой ей не хватало в семье. Он был нужен ей как брат. И он нужен был
Теперь, когда Натали сообщила, что он пропал, она была в недоумении. А еще весьма неприятно, что Натали, похоже, больше озабочена домом и перспективой его продажи, чем исчезновением Джека и тем, что могло с ним случиться. Рим — ослепительный город, но он отбрасывает длинную тень. Она уже сожалела, что не осталась с Джеком или, по крайней мере, была недостаточно убедительна, предупреждая остерегаться этой Ширер. Джек, чувствовала она, был наивен. Беззащитен. В голове у нее бродили черные мысли относительно Натали.
Прижав к себе спящего сына, она тоже уснула и сквозь сомкнутые веки видела Рим, силуэт арки Траяна в сгущающемся розовато-лиловом свете.
С утра Луизе предстояла масса дел. Она была из тех женщин, которые могли работать на полставки одновременно в дюжине мест. Для нее это было все равно как для жонглера — крутить несколько тарелок и не уронить ни одной: гордость не позволяет. Так что свой талант организатора и администратора она охотно сдавала внаем разным благотворительным и местным организациям, зачинателям всяческих общественных и политических акций.
Одна такая работа была в Чикагском фонде архитектуры. Офис ЧФА располагался в деловом центре города, и в десять утра ей надо было присутствовать там на совещании. Она оставила Билли у няни и поехала в офис; мысли о Джеке и об отце не оставляли ее. Ей вспомнилось, как много лет назад Джек вдруг прилетел из Англии, а потом так же внезапно улетел обратно.
— Джек заскучал по дому? — спросила она отца.
— Он не заскучал, моя дорогая. Я его отправил.
— Но почему? Я не хотела, чтобы он уезжал. — Она была еще ребенком, и ее желания не принимались в расчет.
— Он разочаровал нас. Англичане могут очень разочаровать.
— Но ты же англичанин!
— Какая ты зловредная, что напомнила мне.
— Но что он такого сделал, папочка?
— Скажем так, мы не сошлись характерами, и покончим с этим.
Но в одиннадцать лет Луиза точно знала, в чем Джек так провинился, что его отослали домой. Однажды он заявился в дорогущих темных очках, явно не подозревая, какие чувства вызывают у отца люди, которые носят темные очки. Знала она, и кто дал их Джеку. Это был Ник Чедберн. Нику не нравилось, что Лиз Салливен увлеклась Джеком и Тим приложил к этому руку. Тогда Ник подарил Джеку очень модные очки, предвидя, что тот мгновенно лишится расположения старика. Уловка сработала. Джек так и не узнал, отчего это произошло. Ник Чедберн держался в стороне от тех, кто крутился вокруг Тима, а очки были лишь одним из подарков, которые дождем сыпались на Джека.
На мосту через реку лезвие октябрьского солнца, отскочив от зеркала заднего вида, ослепило ее. Она полезла в бардачок и, не снижая скорости, нашарила собственные темные очки. Но на Рузвельт-роуд сняла их и в раздражении бросила на соседнее сиденье. Отец, пусть даже он умер и пусть она никогда не любила его, умудрялся по-прежнему разговаривать с ней.
Большую часть работы для ЧФА Луиза делала дома, но иногда приходилось срываться и ехать на совещания или брифинги. Она главным образом занималась кампанией за сохранение и реставрацию домов, предназначенных к сносу, и обработкой сенаторов и политиков в правительстве, которые не могли понять, почему кто-то хочет сберечь какое-то старье. Нет надобности говорить, что, хотя ей нравилось работать в фонде, она все же отстаивала свои убеждения, которые сформировались под влиянием отца.