Индиго
Шрифт:
Отперев дверь, он увидел, что кто-то тут ночевал. Отставшие обои заплесневевшими свитками свисали со стен, но сильней запаха отсыревшей штукатурки и старой бумаги был запах человека. Немытого человеческого тела. На полу валялись грязный матрас и пара скомканных одеял. Рядом стояли примус, такой же, как в студии у Натали, походный алюминиевый котелок и жестяная кружка, на дне которой темнела кофейная гуща. Джек потрогал примус. Он был еще слегка теплый.
Шпингалет на окне был сломан, и нижняя рама свободно ходила в пазах. Любой мог проникать в комнату
Джек сходил в ближайшую скобяную лавку и самостоятельно сменил замки. Вооружился молотком и прибил все расшатавшиеся рамы. Он решил не говорить Натали, что сменил замки.
— Как идут эксперименты? — поинтересовалась Натали.
— Что? — переспросил Джек, накручивая на вилку спагетти и отправляя в рот. Они снова сидели в «Отравителе». — Какие эксперименты?
— Ты не умеешь притворяться, Джек. Совершенно. Я думала, у бывшего полицейского это лучше получится. Если хочешь солгать, не ерзай ногами, не сглатывай слюну и постарайся глядеть прямо. По тебе все видно. Не нужно быть особо наблюдательным.
— Ничего не упускаешь, да?
— Все-таки это поразительно, правда? Результаты. Я имею в виду, сразу, как начинаешь те упражнения. Потом — темная комната. Как будто пелена спадает с глаз.
Джек перестал двигать ногами, положил вилку и спокойно посмотрел на нее.
— Не возьму в толк, о чем ты.
— О «наложении рук». До сих пор не пойму, как это работает. А после сидения в темной комнате мир кажется летним садом, омытым дождем. И замечаешь в других каждую мелочь. Например, слегка воспаленные глаза у человека, который регулярно посещает темную комнату. Не беспокойся, это проходит довольно быстро.
— Да, я попробовал, — вздохнул Джек. — Что с того?
— Так это начинается.
Не успел он ответить, как на короткое время погас свет. Народ в зале зашумел. В темноте лицо Натали, казалось, светится изнутри каким-то неземным, синим, как цветок вайды, огнем. Ему вспомнился ее запах, когда она лежала, вытянувшись, в постели. Ее привкус перебил все старания «Отравителя». Он поднес к носу пальцы, пытаясь уловить запах ночей любви. Он чуял ее цвет, видел аромат волчицы, как ауру ее тела.
В их любовных играх появилось нечто новое. Натали подвела его к предельным ощущениям. Заставляла терять рассудок от страсти. В темноте она плевала на пальцы и проводила тягучей слюной под головкой его члена; ему казалось, что он видит эту влагу цвета индиго, пузырящуюся в темноте, и он брал ее снова и снова, беспрестанно.
Его сны были хаотичными, полными саламандр, волков и ее искаженных образов, и он просыпался, зажав рукой ноющий пах. Однажды ночью он проснулся и разбудил ее. Она сонно притянула его к себе и застонала, когда он вошел в нее. Потом кончила, приглушенно взвыв от наслаждения, как волчица. Когда его
— В чем дело?
— Ш-ш-ш! Тихо, — шепнула она. — Нет, не уходи. Прислушайся. Что-то вошло в комнату.
Он прислушался. И услышал только, как колотится его сердце, но никогда прежде запах их соития не был столь сильным. Вплоть до того, что можно почувствовать его вкус. Он был как обжигающий пар, расплавленный аромат; что-то сгущалось в комнате. Тьма вокруг застывала, затвердевала, как оболочка. Ему показалось, что он слышит тихое шипение.
— Ты видишь? — прошептала она. — Видишь? Чувствуешь привкус?
— Что это?
— Индиго.
Он скатился с нее и уперся взглядом в темноту. Полоска сине-фиолетовой тени — тонкая вертикальная линия — плыла между ним и окном, как лезвие таинственного меча. Через мгновение он понял, что видит предутренний свет, сочащийся сквозь неплотно задернутые длинные, от потолка до пола, синие бархатные шторы. Он сказал ей об этом.
Она печально покачала головой:
— Ты не увидел, Джек. У тебя был шанс, но ты его упустил.
— Что не увидел?
— Не волнуйся, он снова явится нам. Знаю. Это происходит для нас, Джек.
На другой день она шутила по этому поводу. Но сейчас он смотрел на нее в темноте траттории и гадал, не отголосок ли запаха индиго улавливает, когда нюхает свои пальцы.
— Ты говоришь, так это начинается. Что ты имеешь в виду? — спросил он, когда заморгал появившийся свет.
— Его появление. По-настоящему. В первый раз. Только будь осторожен, не стремись увидеть слишком много.
Увидеть слишком много. Именно поэтому Джек и ушел из полиции: увидел слишком много. И его глаз полицейского облился кровью.
Как он говорил Луизе, дело было не в том, что он видел что-то душераздирающее или невыносимо уродливое. Хотя за семь лет в отряде по борьбе с распространением наркотиков немало выпало на его долю. Он помнил девочку, умершую от передозировки метадона, плававшую в ванне, в то время как ее мать и отец валялись в коматозном состоянии в соседней комнате. После того случая у него возникла патологическая ненависть к торговцам наркотиками. Но это было не все. Доконало его то, что он привык смотреть на подобное.
Придя в полицию, он был удивлен, что ему не предложили учиться видеть, развивать в себе наблюдательность. Его поражало, как мало некоторые из его коллег — полицейских по призванию — способны на деле заметить. Это были люди, которые не могли сказать, что осколки оконного стекла, лежащие на земле, указывают на то, что преступник вышел через окно, а не попал внутрь через него; тупицы, которые были не в состоянии отличить поддельную подпись от подлинной; опытные офицеры, видящие кухонную утварь в гостиной и не задающиеся вопросом, почему она там оказалась; полицейские, проводившие допрос и не удосужившиеся узнать, в каких таких университетах допрашиваемый научился так мастерски скручивать сигареты с травкой.