Индиго

Джойс Грэм

— Миссис Прайс! — только и проговорил Джек. — Миссис Прайс!

— Пустяки, не стоит благодарности. Когда вы возвращаетесь?

— Задело это тебя? — спросила Луиза вечером того дня, когда они побывали у Ника.

— Что?

— Подковырки этого чокнутого Николаса насчет твоего пьянства. Сильно они тебя задели?

Луиза и Джек ехали в кино. Это была идея Дори — «выбросить из головы все эти дела». Луиза спросила, какие такие дела она имеет в виду. Дори не объяснила, но была счастлива остаться с Билли. Луиза вела машину.

— Я видела, как они тебя задели.

— Я

к таким людям не испытываю ничего, кроме презрения, — ответил Джек. — Он старался заставить меня чувствовать то же, что он, будто я один из них.

— Ты не такой, как они.

— А есть разница между наркоманом и алкоголиком?

— Разница есть между тобой и им.

— И еще одна вещь, которая заставляет меня ненавидеть его. У него было то, чего я так отчаянно хочу, но чего, знаю, мне никогда не видать. Вот отчего мне больно.

Оба молча смотрели на дорогу впереди. Секунду спустя она сняла одну руку с руля и погладила его по плечу.

— Знаю. Знаю.

Фильм оказался не бог весть. Уже на середине у Джека разыгралась мигрень. На экране мерцали дрожащие точки, словно кинопленка в проекторе того гляди расплавится или воспламенится. Он извинился и пошел в туалет. Потом не стал возвращаться в зал, а сидел в пустом фойе, пил кофе из пластиковой чашки и утирал пот со лба.

Луиза вышла, разыскивая его.

— Идем в зал. Не хочу портить тебе удовольствие.

— Нет. Фильм дрянь. Лучше в бар.

Они нашли бар, и после пары пива ему стало лучше. Они сидели на высоких табуретах, повернувшись друг к другу, колени их соприкасались. Подперев голову ладонью, шлифуя локтем стойку, они отражались друг в друге, как в зеркале. Они говорили о детстве. Бармен или кто другой, взглянув на них, принял бы их за влюбленных.

36

Джек попросил таксиста подождать его. Жгучий ветер хлестал безлюдную улицу, а ему пришлось долго держать палец на кнопке звонка. Чедберн как будто не собирался его впускать, однако Джек был настойчив. В конце концов дверь открылась, и Джек поднялся по сырой холодной лестнице. Но еще пришлось колотить в дверь на третьем этаже.

В комнате стоял острый запах дыма: марихуана и что-то еще. И вдобавок несло волком.

— Башли принес? — спросил Чедберн.

— Получишь, когда скажешь то, что мне нужно.

— Не будет денег, ничего не узнаешь. Покажи деньги.

Чедберн плыл. Зрачки выкатившихся и подергивающихся глаз сузились и были как обсидиановые бусинки. Оттенки и окончания слов вылетали из его речи и возвращались обратно, как стайки безумных птиц. Между гласными было тесно от смысла. Чедберн беспокойно двигался, царапая ногтями грудь.

Джек мельком показал свернутые в трубку деньги.

— Не получишь, пока не услышу всего.

Он сел на диван, устроился поудобней, демонстрируя, что намерен добиться своего.

— Бывший коп хочет услышать подробную историю. Натали, конечно. Ее историю. Все как есть, а ты выдержишь? Ори, когда напорешься на иглу, Джек.

Осторожней на диване, пошарь сперва. Эй, эй, не сядь на волчицу!

— Да, кстати, и о волчице

тоже.

Чедберн хихикнул, выставил палец, коричневый от никотина.

— О ней ты узнаешь uno, ничего; due, все; tre [27] поехали! Auribus teneo lupum, это рискованное путешествие. Древняя история о древней седой волчице, ужасной волчице, волчице-блуднице.

27

Uno… due… tre — Во-первых… во-вторых… в-третьих (ит.)

— Ты ведь так и не увидел Индиго, да? Не попал туда. Не приняли? Испугался волчицы?

— Пошел ты, Джек! Я нашел ту священную дыру. Смотрел в тот чертов окулус. Вошел в божественный предел.

— Ну да, конечно. Покажи-ка лучше ту дыру у тебя в голове. Ту, что показываешь девочкам.

Чедберн смятенно смотрел на него, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Вот Натали, она перешла. Настоящая волчица. Настоящий Индиго. Она танцует румбу Индиго в Сан-Каллисто.

— Сан-Каллисто? Что это такое?

— Ospedale, [28] пижон. Белая стена. Но ты не сможешь увидеть ее. Никто не сможет.

— Что за Сан-Каллисто? — попытался Джек еще раз.

— Нас было четверо: я, и Анна Мария, и, естественно, Натали, и еще один человек. Что-то говорит мне. Потом этот окулус. Да, Луиза. Признайся, парень, ты трахаешь свою сестру?

— Расскажи о Натали.

— Теперь я держу волчицу за уши, разве нет? Священную волчицу — за уши.

Чедберн был не в состоянии сосредоточиться, говорить связно; Джеку хотелось как следует тряхнуть его. Неожиданно, потеряв терпение, он встал, готовый уйти, но Чедберн кинулся к нему, схватил за руку.

28

Госпиталь, больница (ит).

— Деньги! Ты обещал!

Джек наклонился к уху Чедберна и тут увидел в черепе наркомана точку отверстия, какое делают при мозговой пункции.

— Знаешь что? — прошептал Джек. — Я хорошенько пригляделся к Билли и не увидел ни малейшего сходства с тобой. Ни дырки в голове. Ни наркоманских глаз. Ни порочного влияния на свою мать. Я даже не уверен, что он твой.

— Деньги! — кричал ему вслед Чедберн.

— Скажи мне кое-что, пижон! Ты дышал на своего малыша? Качал его на колене? Травил ему душу своими пакостными историями? Вытирал свои слюни с его щечки, поцеловав его?

— Деньги! — вопил Чедберн, ковыляя за Джеком по вонючим ступенькам. — Деньги!

Такси еще ждало Джека. Чедберн бежал позади и орал над ухом: «Деньги!» В конце концов Джек повернулся, сунул скомканные бумажки ему в руку.

— Держи! Купи себе хорошей дури. Давай, ширяйся. Вот еще пара долларов. Помни, я хочу, чтоб ты вдул себе по-настоящему. За своего маленького сынишку.

Чедберн зажал деньги в кулаке и стоял, грязно ругаясь. Джек отодвинул его и забрался в машину.

— Поехали. — сказал он водителю.