Инфер 9
Шрифт:
Еще один уже совсем вялый рывок… и я окунулся с головой. Но окунулся не в черную грязь, а в мутноватую, но все же воду. Соленую теплую воду, в которой я наспех и через боль отмылся, выдергивая из порванной кожи колючки и куски кораллов. Голову и глаза я промыл в первую очередь, но толку ноль – мутная пелена не желала рассеиваться, и я видел максимум на полметра впереди себя. Продвинувшись дальше, я нашел местечко попрохладней и почище, где и замер на следующие полчаса, приказав себе не думать о терзающей меня жажде.
Сколько я уже не пил?
Эй, гоблин! Какого хера?! Я же сказал – не думай о воде! Она тебе не нужна.
Вскоре зрение вернулось ко мне в достаточной
Запах говна и падали. Это норма.
Запах вывернутых с мясом кишок. Это тоже норма.
Запах загнивших сладких фруктов. Сильно загнивших. Тоже норма.
Едва уловимый запах дыма и жареной плоти. А вот это повод нехило так насторожиться…
Охладившись и отдохнув, вновь почувствовав боль от каждой ссадины и раны, я неспешно покинул песчаную яму с мутной водой и двинулся по широкому светлому пляжу, выглядящему так, как и должен выглядеть нормальный, мать его, пляж: херова туча разбросанного повсюду древесного мусора, уйма непуганой живности, охерело смотрящие на меня плачущими глазами огромные черепахи, пара воняющих трупов животных и трахающая какой-то орех мартышка. Вот ради этого все и затевалось, верно?
– Эй, мохнатая, – прохрипел я замершей в испуге мартышке, – продолжай. Только не сильно. А то эволюционируешь нахрен…
Бросив недотраханный орех, мартышка взлетела по стволу пальмы и уже с верхушки дерева гнусаво заорала. Покосившись на истекающую влагой ореховую искусственную мартышкину самку, я поплелся дальше, укоризненно хрипя самому себе:
– Ты сдохнешь от гордыни, гоблин. Мог бы и попить…
Упал я шагов через пятнадцать, приземлившись на мягкий песок и тут же подтащив к себе пару крупных орехов. В руке сам собой оказался нож. Умело провинтив по паре дырок в каждом из орехов, я завалился на спину и поднял первый из них над широко разинутым ртом. Пока в рот по капле вливалась животворная влага, пересохший мозг для чего-то размышлял о слишком большой хрупкости и тонкости покрова этих орехов. Наверняка это один из ранних гибридов, что должны были помочь справиться с глобальным голодом в начале эпохи Заката…
Мозг продолжал что-то там думать, но примитивная его часть предпочитала действовать. Я выпил каждый из найденных под пальмой орехов, а затем раздолбил парочку подобранным камнем и выжрал белую хрусткую мякоть. В голову и тело потекла… жизнь. По-другому это ощущение не назвать. И чем дальше от желудка и кишок расползалась волна жизни, тем больше ресурсов заново подрубалось в организме. Бодрости и сил особо не прибавилось, зато я глянул вверх, оценил количество висящих прямо над моей тупой башкой орехов и предпочел перебраться чуть в сторону и улечься под длинным толстым корнем. На мелких древесных скорпионов и огромных зеленых жуков я внимания обращать не стал. Вытянувшись, я позволил тренированному телу заняться частичным восстановлением, в то же время начав вспоминать, какого, собственно, хера я делаю на этом райском пляже в десятке шагов от дохлого дикаря с деревянным мечом в жопе. Меч не мой. И перекошенную рожу дикаря не узнаю. Но лучше покопаться в памяти…
Хотя че там копаться?
Стоило задаться этим вопросом, и ожившая память тут же выплюнула в меня сплошной и ровный поток данных, который закончился скомканным и зажеванным обрывком рваных воспоминаний.
«Рваная» зона начиналась с момента, когда я в экзоскелете ушел под воду Формоза. Вода сомкнулась над
Темнота…
И вот я с яростью голодного гоблина поочередно колочу ржавым гаечным ключом по шипастому панцирю огромного моллюска и заклинившему открывному вентилю торчащего над водой круглого стального люка. В потрескивающем передатчике кто-то хрипло орет, умоляя меня не лезть к нему и обещая откупиться просроченными галетами и инсектобелком высшей категории. Разряженный экз лежит на мелководье где-то в километре от остатков древней дамбы, превратившейся в разрозненные островки. В шаге от меня подыхающий загорелый абориген со сломанным хребтом и забитым в глотку гребаным бумерангом.
Темнота…
Я убегаю. Меня преследует невероятно странная хреновина, внешне выглядящая, как огромный комок бурых водорослей с торчащими из него короткими толстыми щупальцами. Несмотря на хреновый набор конечностей, по суше тварь двигается быстрее бегущего человека. Но я гоблин. А рядом красная бамбуковая роща. Можно легко оторваться. А еще можно соорудить бамбуковое копье и попытаться отыскать у этой твари сердце или жопную артерию…
Темнота…
Бреду. Падаю. Отбрасываю в сторону дробовик с искореженным стволом и прилипшими к нему мозгами. В руке намертво зажат пустой револьвер, за поясом последний оставшийся нож. За моей спиной кто-то надрывно воет, проклиная свою судьбу и умоляя выпавшие кишки забраться обратно. Миновав зону липкой грязи, я опять ухожу в мелководную зону океана, сверяясь с показаниями закрепленного на руке начавшего подмокать компаса…
Темнота…
Долгая темнота… или не слишком долгая… Тут хрен поймешь.
Но вот он я здесь – истощенный, грязный, почти голый и крайне злой валяюсь под кокосовой пальмой. Время предзакатное, но до темноты еще как минимум пара часов. В длинной ране на правом предплечье ползают тонкие красные черви. Серьезно болит поясница справа, ноет правое же колено, над левым ухом хорошая шишка, а правая бровь вспухла и рассечена, но уже заживает.
Провалы в памяти воспринимаются нормально – я помнил, как вкалывал себе дозер за дозером. Помнил, как игнорировал сами собой вылезавшие перед глазами системные сообщения, что раз за разом становились сначала все гневней, а затем резко сменились на панически увещевающие.
Лежа под пальмой, чувствуя, как в обожжённую солнцем кожу спины въедается соленый песок, я радостно скалюсь в виднеющееся сквозь зеленые ветви небо. И я знаю – провалов в памяти не будет. План выполнен. Выполнен как минимум частично – вряд ли я уже нахожусь там, где планировал оказаться.
Почувствовав, как подпинываемая голодом волна бодрости докатилась до каждого пальца на ногах, сняв с них омертвелую бесчувственность, я заставил себя сначала усесться, а затем заняться самым главным для гоблина делом – выживанием.