Инферно

Браун Дэн

– Ты слышишь это?
– спросила Сиенна, резко останавливаясь.

Лэнгдон слышал. Из-за самого угла раздавалось громкое жужжание. Успокойте меня, что это не комнатный беспилотник. Лэнгдон осторожно выглянул за угол портика. В трёх десятках метров была на удивление простая деревянная дверь, которая вела в Зал пятисот. К досаде, прямо перед ними тучный хранитель музея вымученными кругами толкал перед собой электрополотёр.

Привратник.

Внимание Лэнгдона привлекли три знака на пластмассовой табличке у двери. Доступные к расшифровке куда менее опытному специалисту по символике, это были

общеизвестные перечёркнутая видеокамера, перечёркнутая чашка и ещё парочка угловатых фигур - мужчины и женщины.

Лэнгдон взял инициативу на себя, быстрым шагом направившись к хранителю и перейдя на трусцу по мере приближения. Сиенна бросилась за ним, чтобы поддержать.

Хранитель посмотрел с удивлением.
– Господа?!
– И протянул руки, чтобы остановить Лэнгдона и Сиенну.

Лэнгдон с усилием улыбнулся мужчине - скорее, даже, сморщился - и указал на знаки у двери.
– Туалет (ит.), - произнёс он сдавленным голосом. Это не было вопросом.

Хранитель музея мгновение поколебался, собираясь отказать им в просьбе, но в конце концов, видя, как Лэнгдон изображает перед ним недомогание, сочувственно кивнул и дал им знак проходить.

Когда они достигли двери, Лэнгдон быстро подмигнул Сиенне.
– Сочувствие - универсальный язык.

ГЛАВА 35

Когда-то Зал Пятисот был самым большим залом в мире. Он был построен в 1494 году, чтобы предоставить зал для заседаний всему Consiglio Maggiore — Великому Совету республики ровно для пятисот участников — из чего зал почерпнул свое название. Несколько лет спустя, по воле Козимо I, зал был отремонтирован и существенно увеличен. Козимо I, самый влиятельный человек в Италии, выбрал в качестве куратора и архитектора проекта великого Джорджио Вазари.

Проявив исключительную изобретательность, Вазари заметно приподнял имевшуюся крышу, позволив естественному свету проникать внутрь через высоко расположенные фрамуги с четырёх строн помещения, что создавало элегантно организованное пространство для демонстрации лучших во Флоренции образцов архитектуры, скульптуры и живописи.

Пол этой комнаты всегда притягивал взгляд Лэнгдона, мгновенно сообщая, что это было необычное помещение. Каменный паркет малинового цвета, покрытый черной сеткой, придавал двадцати тысячам квадратных футов пространства атмосферу солидности, глубины и баланса.

Лэнгдон медленно перевел взгляд на дальнюю стену комнаты, где шесть динамических скульптур - Подвиги Геракла - были выстроены вдоль стены как боевая фаланга. Лэнгдон намеренно проигнорировал неоднократно опороченных Геракла и Диомеда, чьи обнаженные тела слились в нелепом поединке, включавшем в себя креативное “сжатие пениса”, которое всегда вызывало у Лэнгдона раздражение.

Гораздо приятней на вид была захватывающая скульптура Микеланджело “Дух свободы”, стоявшая справа и возвышающаяся в центральной нише южной стены. Высотой почти девять футов скульптура предназначалась для гробницы ультраконсервативного Папы Юлия II - Папы Ужасного (ит.) - правление которого Лэнгдон всегда считал ироничным, учитывая точку зрения Ватикана на гомосексуализм. Статуя изображала Томмазо Кавальери, молодого человека, в которого Микеланджело был влюблен большую часть

своей жизни и которому посвятил более трехсот сонетов.

– Не могу поверить, что никогда не бывала здесь, - прошептала Сиенна рядом, ее голос внезапно стал спокойным и почтительным.
– Так … красиво.

Лэнгдон кивнул, вспоминая свой первый визит в эту комнату - по случаю грандиозного концерта классической музыки с участием всемирно известной пианистки Мариель Кеймель. Хотя этот большой зал первоначально был предназначен для частных политических встреч и аудиенций великого герцога, сейчас в нем чаще выступали известные музыканты, лекторы и проводились торжественные ужины - от историка искусств Маурицио Серачини до усеянного звездами, черно-белого праздничного открытия Музея Гуччи. Лэнгдон иногда задумывался, как бы себя чувствовал Козимо в своем строгом частном зале вместе с директорами и моделями.

Теперь Лэнгдон поднял глаза на огромные фрески, украшающие стены. Их невероятная история содержала в себе неудачную экспериментальную технику живописи Леонардо да Винчи, результатами которой стал “разрушающийся шедевр”. Здесь также находилось художественное “сражение”, возглавленное Пьером Содерини и Макиавелли, которые столкнули друг с другом двух титанов эпохи возрождения - Микеланджело и Леонардо - командуя ими в создании фресок на противоположных стенах той же комнаты.

Сегодня, однако, Лэнгдон больше интересовался другой исторической загадкой зала.

Ищи и найдешь(ит.).

– Какую из них написал Вазари?
– спросила Сиенна, просматривая фрески.

– Почти все, - ответил Лэнгдон, зная, что во время реконструкции зала Вазари и его помощники перекрасили почти все в нем, от оригинальных стенных фресок до тридцати девяти кессонных панелей, украшающих его знаменитый “подвесной” потолок.

– Но эта фреска там, - сказал Лэнгдон, указывая на картину вдалеке справа, - та, на которую мы пришли посмотреть — “Битва при Марчиано” Вазари.

Сцена военного сражения была безусловно огромной — почти 17 метров в длину и высотой почти в три раза больше. Картина выполнена в кирпичных оттенках коричневого и зеленого цвета — внушительная панорама солдат, лошадей, копий и знамен, вступивших в битву на широком холме.

– Вазари, Вазари, - прошептала Сиенна.
– И в ней где-то спрятано его секретное сообщение?

Кивнув, Лэнгдон искоса посмотрел на верхнюю часть огромной фрески, пытаясь найти нужный зеленый флаг, на котором Вазари изобразил свое мистическое послание - CERCA TROVA.
– Его почти невозможно разглядеть отсюда без бинокля, - сказал Лэнгдон, добавив, - но в верхней части середины фрески, если ты посмотришь чуть ниже двух фермерских домов на склоне холма, увидишь крошечный зеленый флаг и…

– Я вижу надпись!
– сказала Сиенна, указывая на сектор в правом верхнем углу, точно в нужном месте.

Лэнгдон бы хотел иметь молодые зоркие глаза.

Вдвоем они подошли ближе к возвышающейся фреске, и Лэнгдон смотрел на ее великолепие. Наконец, они были здесь. Единственной проблемой было то, что теперь Лэнгдон не был уверен, почему они были здесь. Несколько долгих секунд он стоял в молчании, уставившись на детали шедевра Вазари.

Если я потерплю неудачу…то повсюду будет смерть.