Инга. Мир
Шрифт:
10
— Кто-то перевернул луну, — голос был ясным и убедительным, — нечаянно. Теперь из нее прольется дождь. Чтоб не было, надо перевернуть ее обратно…
Инга вытянула ноги, улыбаясь во сне. Слова о луне, смешные и странные, но совершенно правильные. Она ведь знает, с детства, если луна опускает краешек, значит, пойдет дождь. Так и есть, он выливается из лунной чашки. Нужно поднять руку и подтолкнуть, выровнять.
— Правильно, — согласился девичий голос, — так и сделаем.
Две руки — смуглая
— Мам? Ты спишь?
Рука во сне опускалась, и открывались глаза, прямо перед ними — бледная синева натянутого шелка. Инга поджала ноги и, моргая, приподняла голову.
— Олега? Ты чего? — села, опираясь на руки.
В просвете сетчатого входа маячила темная голова.
— Проснулась? Вылезай. Мне показать надо.
— Да… да, сейчас. А сколько?
— Шесть часов. Давай, я жду.
Инга вылезла из палатки, жмурясь на раннее солнце. Сон не уходил, цеплялся за голову мягкими лапами, обижался. Еще бы спать и спать, утро совсем.
Олега сидел за столом, крутя в руках плеер. Наушники валялись, раскинув тонкие проводки.
— Кофе бы, — Инга уселась на край лавки, — а где все?
— Спят. Гордей на рыбалке. Потом кофе. Ты как, очнулась?
Встал, кладя плеер.
— Мы что, куда-то пойдем? А брать камеру, ну и это, полотенце там?
— Ничего не бери. Полчаса и вернемся.
На берегу стояла мирная и сонная тишина. В гладкой воде торчали далекие лодочки. И вода еще спала, была такой, тайно прозрачной. Так что ступать в нее было немножко странно. Наверное, здорово жить в воде, думала спящая на ходу Инга, окуная в прозрачное босые ноги и таща за шнурки кроссовки, просыпаться перед утром и выходить на песок. Оглядываться. Дышать.
— Туда, — Олега свернул и углубился в подступающие к самой воде редкие кривые сосны, поросшие понизу кустарничком, — тихо, не топай. Молчи.
Инга послушно закрыла рот, и не стала спрашивать. Кралась следом, просыпаясь на ходу. Над головами цвинькали, распеваясь, птицы.
Олега прошел вдоль густой полосы кустов, продрался в узкий проход и свернул снова к берегу. Пригибаясь, встал за огромным кустом шиповника, доцветающего усталыми розовыми цветами, махнул рукой и приложил палец к губам. Инга, подойдя, высунулась было, но он потянул ее за рубашку. И вместе присели на песчаный, заросший травой, пригорок.
— Слушай, — прошептал Олега.
Птичьи голоса пели и говорили, вскрикивали и умолкали. Серьезно проскрежетала сорока, сорвалась с кроны и полетела прочь, распуская черно-белые крылья. А из глубины рощицы приближался негромкий голос, спокойный и ласковый, сначала невнятный, а потом уже говорящий слова.
— До тебя я жил, будто все вокруг в тумане. Ты понимаешь, девочка? И ты изменила меня. Именно ты. Когда я с тобой, я словно совершенно новый человек. И между нами рождается что-то…
Голос усиливался, приближаясь. Инга сидела, очень резко ощущая
— Ты особенная. Полная неземной силы. И тебе идти рядом, рука об руку со мной, с моим опытом, моей мужской силой. Только тебе.
Олега рядом медленно протянул руку, цепляя ингин локоть. Повернул ее, указывая на просвет в ветвях. Мелькнула совсем рядом мужская фигура, и рядом с ней — тонкая, девичья, в светлом прозрачном платьице. Встали с другой стороны, совсем близко, так что было слышно, как шуршит под ногами песок. И мужское дыхание было слышным, потому что…
Потому что он ее привел, сюда, не просто так, ватно подумала Инга, и медленно разозлилась на сына, еще ничего не понимая. Какого черта? Там, за мешаниной листьев — Петр. В своей щегольской рубашечке и светлых брюках. Обхаживает очередную избранную, опутывая ее теми же сладкими словами, что говорил ей — Инге. Паршиво, и ужасно неприятно. Но хуже то, что ее привел Олега, слушать все это. Почему он? Зачем?
— Я теперь никогда не стану прежним. И ты виновата в этом. Сможем ли мы расстаться? Молчишь. Твое молчание, оно как живая вода. Мне хватает того, как блестят глаза, моя дикая морская нимфа.
Олега отпустил ее руку и встал, набычивая голову и сжимая кулаки. А Петр, еще что-то проговаривая, выпевал комплименты, замирал выжидательно и снова говорил, будто мягко подталкивая голосом. Протянулась за листьями мужская смуглая рука, бережно охватывая обнаженное плечико с татуированной цветной ящеркой. Инга в полуметре застыла, сводя брови и открывая рот.
— Сейчас, — сказал Петр глубоким уверенным голосом, — сейчас, моя Энона, моя нимфа…
— Ах ты, скотина! — ответил из-за куста Олега и рванулся, отшвыривая колючие ветки, — ах ты, старый козел!
— Олег! — заорала Инга, кидаясь следом, — не надо. Ты что?
— Ой! — сказала Нюха-Энона, прижимая к щекам ладони и отступая от хрипящего клубка тел, над которым согнулась Инга, вцепляясь в плечи Олега. Поворачивая яростное лицо, крикнула девушке:
— Да что… стоишь?
— Ой, — повторила та и кинулась сверху, мешая Инге и сталкивая Олега с Петра. Тот извивался, плюясь и хрипя, целил рукой в решительное свирепое лицо парня. Дернул ногой, сшибая противника, и Олег упал навзничь, вывернулся, стряхивая с себя Нюху. Рванулся снова, толкая Ингу в сторону.
— М-михайлова! — заорал Петр, садясь и задирая ногу, чтоб ударить Олега в живот, — ах ты, милиция, я щас, в ми-ли…
— Ага! — Инга отбила его ногу и повалилась сверху, ловя напряженные руки, — скотина, ага, да заткнись!
— О-о-о! — с восторгом пищала Нюха, которую Олег оттолкнул и снова свалился ястребом, на этот раз оттаскивая мать, чтоб не мешала ударить.
Инга вскочила, цепляясь за плечи сына.
— Прекрати! Баста!
Петр согнул ноги и отполз к шиповнику, тяжело дыша и опираясь на руки. Быстро переводил взгляд с разъяренного мальчика на Ингу, что цеплялась за плечи, удерживая.