Инга. Мир

Блонди Елена

— Татьяна, — крикнула Лиза, не поворачиваясь, — закрыла, что ли? Неси мне ведерко, под морковку.

Инга с трудом оторвала глаза от стрижей и мальчика. Из спрятанной в барельефе трубки каплями стекала в чашу вода. Медленно, по одной крупной капле из пристального черного глазка в толще шершавого камня.

Уходя в зеленый сумрак, Инга оглянулась. На край чаши села деловитая трясогузка, качая длинным хвостом. И снялась, испуганная шумной троицей воробьев, что камушками валились прямо в озерцо, разбрызгивая сверкающие капли.

— Гордей, —

сказала Инга, держа перед собой холодную тяжелую банку, — Гордей! Ты знал, да? Ты меня туда, к Лизе этой, ты нарочно! Ты чего молчишь, Гордей?

Наступала, тыкая банкой в загорелый живот, такой старый, что кожа на нем напоминала пергамент, смятый и снова разглаженный, весь в тончайшей паутине морщинок. Длинная рука отняла банку, Гордей ушел под навес. Хлопнула дверца такого же, как в сарайке Лизы старого холодильника. И так же послушно тот заурчал, соглашаясь хранить сметану в свежести.

Возвращаясь, Гордей сел на лавку, кинул руки на стол, большие и худые, лежащие полураскрыто, чтоб отдыхали.

— А я что про тебя знаю? Что Олежкина мать. Так. Что красава хоть куда, вон сосед аж забор проломил, все на тебя глядеть приходит. А еще, что терновку пили, когда ты мне на своего кавалера жалилась.

— Да не мой он! Я же сказала!

— Да? А об чем с сыном сегодня болтали?

— Сам, значит, знаешь, о чем, — устало ответила Инга, прислоняясь к столбу.

— Ну… слышал, да, краем-то. Из-за ваших секретов мне что, в байде теперь жить? Царь блох ему значит, отец. Откуда я знаю, надо тебе что другое или не надо?

— Схочу или не схочу…

— Чего?

Она махнула рукой.

— Так. Вспомнила, одноклассник говорил, если ты, Михайлова, схочешь. А я ему — схочу, Миша, конечно, схочу. Гордей…

Села напротив, так же кинула полураскрытые руки на стол.

— Я не могу тебе все рассказывать сейчас. Все утро говорили, с Олегой. Сил нет. В один день, ну в два, столько всего свалилось. Я завтра ехать хотела. Домой. Теперь вот…

— Что теперь? — заинтересовался старик.

Инга выдвинула вперед подбородок, свела брови упрямо.

— Теперь, пока не узнаю все, не поеду! Про Сережу. Буду тут вот. Сидеть.

Сжала кулаки и уселась крепче. Гордей хмыкнул, рассматривая свои ладони. Ковырнул ссадину на пальце.

— Сиделица. Ладно…

Из комнаты тихо и настойчиво запиликал телефон.

— Твоя машинка?

— Потом.

— То Олежка, наверное. Ты иди, не бросай его сегодня-то.

Инга встала.

— У него свои дела, Гордей, ты мне скажи…

И вдруг темная рука сжалась в кулак, грохнула о столешницу.

— Свои? Пацан без отца рос, нынче узнал чего-то. А ты юбками тут машешь, о своем страдаешь. Кому сказал, мотай к сыну!

Инга дернулась, быстро ушла в дом, схватила лежащий на столе телефон и дрожащей рукой нажала кнопку вызова.

— Олега. Прости, я во дворе. Не успела. Ты там как?

— Мам? Слушай… мы встали тут. Ну, в общем, надо, чтоб пришла. Помочь.

— Я? А что я? Приду, конечно, через час, если надо, буду.

— Я бы приехал, но мы уже поставили ж машины, экран, колонки. Ну, я как придешь,

скажу, хорошо? А обратно Димыч тебя привезет.

— Что случилось-то?

Олега усмехнулся. Ответил:

— Та не по телефону, ладно?

Инга положила мобильник в карман. Быстро вышла в раскаленный двор, навстречу вопросительному лицу Гордея. Хватая сумку, сказала отрывисто:

— Ты прости. Правда. Кажется, у них там что-то. Случилось. Не знаю я что. Пешком туда километра четыре. Пойду. Извини, Гордей, видишь, ты прав. А я как всегда.

— Скажите, какая, — отозвался старик, поднимаясь и поддергивая трусы, — ладно, не скачи. На байде пойдем, за полчаса доберемся. Не закачивает тебя, на воде-то? Не? Бери тогда вон, черпак, да полотенце.

Запирая дом, добавил, суя Инге тяжелые ключи.

— Завтра. Я тебе завтра все расскажу, идет? А ты мне сперва свое расскажешь. Баш на баш, Инга. Как тебя, по батюшке? Инга Михайловна, значит.

Черная от смолы байда густо ворчала мотором, но шла небыстро, тыкаясь в свежие волны и снова задирая нос. Инга опустила руку за борт, и пальцы то окунались в воду, то снова оказывались в воздухе, на ходу довольно прохладном. После разговора с Олегой собственные переживания вылетели из головы, и осталось тянущее беспокойство, такое, обычное для нее, что вынималось из сердца вязкой нитью и длилось к желанию поскорее все узнать, разрулить, помочь, оградить, пусть мальчик дальше живет, улыбаясь и болтая. Это материнское, понимала и ругала себя, зная, не сможет всю жизнь стоять между сыном и большим миром. Но пусть тогда оно все проходит, пусть голос его снова становится голосом Оума.

Я тут на отдыхе, и немного дела. Так, кажется, сказала она Петру.

Усмехнулась, стряхивая с пальцев воду. Наверное, последнее ее тихое времяпровождение — это поездка в большом автобусе, и степь за окном. А как вытащил ее Олега из салона, сразу началась беготня, переживания, походы в разные стороны, снова переживания. Свои и его. И сейчас едут, а там непонятно что, но раз сам попросил (тут у нее снова заныло сердце), то что-то неприятное, наверняка.

Пляжную дискотеку было хорошо видно с воды. Большой экран на еле видных растяжках белел ослепительным прямоугольником, торчали по сторонам четыре высокие черные колонки, и от них падали уже предзакатные тени. У края дороги, что отделяла пески от полосы редких здесь деревьев, стояли оба жигуленка — красный и серый. И беспорядочно разбегались вокруг экрана белые легкие столики и пляжные табуретки.

По дороге, смеясь и размахивая руками, брели гости. В шортах, платьях, а то и просто в плавках и купальниках. Тащили в руках бутылки с пивом и лимонадом. Кто-то уже забегал в воду, плескаясь и маша руками Инге и Гордею. И время от времени на укрепленной в песке высокой панели наливались неярким светом цветные лампы, гасли снова, готовясь к будущей темноте.

— Сиди, — сказал Гордей, заглушив мотор и берясь за весла. На длинных руках вздулись коричневые желваки.

— Сиди, спрыгнешь, где мелко. А я обратно.