Инга. Мир
Шрифт:
— А чего, давай, показывай уже народу. Сайтик я тебе сделаю, простой совсем, а тебе сложный и не нужен. И вешай свои картинки.
— Олега, весь интернет полон картинок. Ты почитай, что народ пишет, ах, дали мартышкам в руки очки, теперь все подряд все подряд фоткают.
Инга засмеялась, подойдя и через плечо сына с удовольствием глядя на цветы белого дурмана, усыпанные мелкими каплями ночного дождя.
— А ты наплюй, Михайлова, — вдруг душевно сказал Олега. И она вздрогнула. Ее Олега, с такой же темноволосой башкой, Вива все требовала, чтоб кто из них поменял стрижку, а то ходите тут, одинаковые
Это все и решило. А что, подумала она. Мой сайт, хотите, смотрите, не хотите — интернет большой.
И оказалось, это нужное. К ее удивлению, не только ей самой, хотя, отбирая снимки из своих ежедневных путешествий, она в первую очередь думала о себе и Сереже. Думала, вдруг он где-то, и видит. И дурак, пусть казнится, тут ходили бы с ним вместе. После с раскаянием думала, кто знает, как сложилась у него жизнь. Вдруг он не может сюда? И рвет себе сердце. Тогда пусть гуляет глазами, решала дальше. И, никому не рассказывая, уходила в степь или ехала к морю, чувствуя, как он идет рядом, чуть позади, смотрит на те же куртинки полыни, задирает голову к летнему выгоревшему небу. Или садится рядом на обрыве, полном сладкого тающего запаха чабреца, а солнце целует тихую воду, и проваливается в нее, расцвечивая небо.
Кто знает, это ли делало ее картинки нужными в бесконечном океане цветных фотографий, но через полгода на простеньком сайте уже были свои посетители. И загоняя в поиск свое имя и название «Иннга, медитативные прогулки», она с удивлением и удовольствием находила свои фото на других сайтах и форумах.
Иногда ей писали. Правильно, писали ей, спасибо вам, Иннга, за то, что носом тыкаете — вот же оно, совсем рядом. Иногда писали другое, вот, мол, как у вас там хорошо. И она улыбалась, понимая, пройдет ее местами кто-то другой, возможно, увидит совершенно другое. Она снимала не мир, а свое сердце в этом мире. И что получалось, то и получалось.
Ей нравилось. Казалось, мир говорит с теми, кто смотрит, через ее, ингины глаза и сердце. Приходила с прогулки, клала на стол отягощенный спрятанным в нем миром фотоаппарат, маленький, серебристый, очень уже послушный, такой, родной совсем. И вытаскивала из него сотню своих взглядов по сторонам.
Вытягивая под стол гудящие ноги, пересматривала все, без жалости удаляя негодящие и оставляя лишь те, что торкали сердце, сходу. Ей не нравился фотошоп, и, как-то сразу ухватив новую суть новой технологии, главное отличие цифры от пленки — для обычного пользователя, она снимала много, и много выкидывала, стараясь, как пианист, что нарабатывает технику и беглость скучными гаммами, приучить руку и глаз: поймать верное сразу, чтоб после чуть вывести тени, и все — снимок готов. Он говорит, видела Инга, и кивала, размещая его в альбоме: это я говорю.
Конечно, ей много советовали. Удивлялись тому, что на снимках маловато людей. А как же подсмотренные жанровые сценки, как же злоба дня, как же галерея, чтоб ее, лиц и сюжетов… Как же тенденции и актуальность? Но над всем этим вдруг вставали сахарные горы облаков, громоздились, касаясь толстыми животами метелок тростника на закраине обрыва. И Инга забывала о советах. Олегу и Виве говорила, смеясь над собой:
— Ну что поделать, такой вот я акын, что вижу, то и пою.
— Моя упрямая детка, — смеялась тогда
Инга пожимала плечами. Слушать себя было увлекательно. А когда она уходила в поля с маленькой послушной камерой, то этим и занималась, отслеживая и слушая тончайшие внутри себя звуки и шорохи. Шаг по тропе, взгляд на ее изгиб, что именно в этом месте укрыт темными ладошками чистотела с яркими круглыми звездочками цветков. И — успеть, еще не сделав следующего шага — подарить этот шаг фотокамере, вдруг он останется, а? Именно таким.
Когда что-то не получалось, особенно не переживала, помня о том, что она может помнить это все сама, головой и сердцем. А если получалось — радовалась.
А за нее радовалась Вива и, объяснив Олеге, какой он молодец, кормила его бубликами. Потому что сказал — в Москве таких нету, Вива великолепная. Только вот с тобой, на террасе.
Утром Инга проснулась держа в сонной голове сразу несколько мыслей. Картинки так и не обработала, ну ладно, не каждый день сын уезжает в свои летние приключения, еще будет у нее время занять себя, чтоб меньше скучалось. А к вечеру такси привезет Виолу с Ташкой, а не виделись уже, надо же — почти десять лет?
Инга тогда встретилась с подругой на паромной переправе, когда та, вместе с Павличком и дочерью, на машине приехала в Крым, как сказала — проехаться по ЮБК, показать своим южные места. Выскочила из пыльной машины, взъерошенная, пополневшая, с круглыми щеками, ревниво оглядывая Ингу в шортах и рубашке цвета хаки.
— Ой, подруга, ну ты вроде в обратную сторону живешь, будто тебе снова двадцать, научи, а?
— Лучше жить в провинции, у моря, — процитировала Инга, смеясь.
Виолка не поняла, но они расцеловались. И часок посидели в шумном кафе, с неважным кофе и черствыми пирожными.
Тринадцатилетняя голенастая Ташка, с такими же, как у матери круглыми голубыми глазами, свысока оглядев Ингу, повертела на пальце темные очки, и, поправив на остром плечике конский хвост, ушла на шумную, полную автомобилей и людей площадь. Общаться не стала. А Павличек, вытирая платком полысевшую макушку, кивнул и остался что-то там у машины делать.
— Столичная мамзель, куда там, — с гордостью сказала Виолка, провожая глазами тонкую фигуру дочери, — хотела я ее в музыкалку отдать, ну не пианино, конечно, а что помоднее, электроника там разная, так она мне, фи мамо, какие ви провинциальные, я в школу моделей пойду, и на курсы дизайнеров. Так и плачу сейчас, за то, что учится жопой вертеть, модель малолетняя. Твой-то как?
И она захихикала, утыкая курносый нос в стаканчик:
— Сын двух отцов, а? Помнишь, как мы твоего Каменева крутили? Эх, все ты, Инка, испортила тогда.
Обижаться на Виолку Инга не умела, просто посмеялась вместе с ней.
— Ты Ташке хоть не скажи, а то убью обеих, — посоветовала.
И Виолка обиделась сама.
— Чо я не понимаю, что ли? Молчу, как рыба. Потому и лялякаю вот с тобой. Чтоб никому больше.
И быстро выболтав какие-то столичные, совершенно далекие от Инги новости, дохлебала кофе и засобиралась, поглядывая, как Павличек нетерпеливо переминается на жаре рядом с машиной.